Чтение онлайн

Бред.

Или правда.

Но к черту эту правду, ведь мама — единственный человек, который у меня пока остался.

Травила меня мать, естественно, не крысиным ядом, не белладонной, а обычными таблетками. Бабушка, которая умерла, когда мне три было, работала фармацевтом, и мать нахваталась от нее ненужных познаний.

Думаю, Веру тоже подтравливала. Не зря девчонка лечилась постоянно от чего-то неизвестного, в школу не ходила… вот только почему Вера защищает ее? Доказательства нужны?

Так я их ей предоставлю. Носом ткну, но поверить заставлю.

Сначала мне банально хотелось лишить девчонку единственного дорогого ей человека, чтобы одна осталась, но сейчас к этому примешалось еще что-то… наверное, обычный азарт, и дерьмовая жалость.

— Ну и что с ней? Отравление, да? — поймал врача в коридоре, он только-только хотел зайти в палату к Вере, но я его опередил.

Странно, но я уверен, что даже сейчас виновата мать, хотя логика обратное твердит: не могла она травить Веру, долгое время находясь в больнице между жизнью и смертью.

И все же, это она.

— Спросите у Вероники Евгеньевны сами…

— Ее имя Вера, — резко поправил доктора. — Не Вероника.

— Без разницы. Пациентка запретила сообщать кому-либо информацию, касающуюся ее жизни и здоровья. Врачебную тайну я нарушать не стану.

— Я оплатил палату, — сузил глаза, в упор глядя на доктора — на всех и всегда это безотказно действовало, но этот непрошибаем.

— А я давал клятву. Если бы ваша сестра была недееспособной — тогда я бы раскрыл вам информацию о ее здоровье, но пациентка понесла вред здоровью средней тяжести, и сама в праве решать. А теперь простите, но мне пора на обход.

Сестра… она мне не сестра!

— Какого черта, Вера? Что за тайны? — дождался, пока док осмотрит Веру, вошел к ней, и меня встретил невинный каре-золотой взгляд.

Показательно невинный.

— Чем ты опять недоволен, Влад?

— Тем, что ты мне не доверяешь. Зачем запретила врачу…

— Ах, это! — в голосе Веры довольство пополам с возмущением звенит, как весенняя, злая капель. — Я так и знала, что ты примешься вытрясать из всех, что же со мной не так. Но, Влад, гораздо проще, и честнее, если я сама тебе расскажу. Так вот, никакой отравы, ясно? Как я и говорила — стресс.

Бред. Я не сосунок, чтобы в эту херню поверить.

— Одно врач все-же сказал. Вред средней тяжести, Вера, и от стресса его не получить. Иначе тебя бы в неврологию перевели.

— Меня выписывают. А вред этот я получила, когда в обморок упала. Удар головой об пол, знаешь, ли, малоприятная штука.

Девушка потянулась, закинув руки за голову, и блузка обтянула ее грудь во всех подробностях — так, что я вспомнил прошлое раннее утро во всех красках: какова ее грудь наощупь, как Вера вибрирующе стонет, жар ее влаги…

— Нет, — она выставила руку, останавливая меня. И снова это ее проклятое, любимое «нет».

— Ладно, тогда позже. Сейчас я отвезу тебя домой…

— Сейчас я навещу маму, раз уж мы оказались в одной больнице. А затем уже домой, и если хочешь, — Вера бросила на меня короткий взгляд, — отвезешь меня.

Так, ладно. Если хочет быть идиоткой — пусть будет, а завтра получит доказательства того, что мать — монстр. Отец не зря приберег их: и для согласия матери вывоза меня за границу они пригодились, и для единоличной опеки, вот и сейчас службу сослужат.

— Я не только провожу тебя домой, я, х-мм, тоже навещу нашу мать. Идем, Вера, — усмехнулся, взял опешившую девушку за руку, и мы медленно пошли по коридору больницы.

Не хочу об этом думать. Не хочу, не буду, не могу, но боль не отпускает. Только благодаря тому, что Влад рядом, я могу держать лицо, а не биться в истерике.

Иногда ложь гораздо лучше правды.

Сладкая-сладкая ложь.

— Подождешь меня здесь?

— Я ведь сказал, что тоже решил навестить ее. Так что пошли вместе, Вера, не терпится увидеть мать.

В глазах потемнело, тревога сжала сердце в тиски — зачем ему? Не хотел ведь! И мама категорична была, настаивала, чтобы я не пускала Влада к ней.

Хочу указать ему на скамью в коридоре, запретить хочу идти со мной, но вспоминаю результаты взятых у меня анализов, и верю Владу: его она тоже травила. Дьявол! Родного сына! Травила!

— В-вот ее палата…

— Хм, я уже настроился на долгий спор с тобой. Даже речь продумал, чтобы убедить тебя меня пропустить, — Влад язвит, и сейчас это в радость. Хоть как-то отвлекает от подтвердившихся многолетних догадок.

— Прибереги эту речь для другого случая, чего добру пропадать.

Он открыл передо мной дверь, дождался, пока я войду в прохладную палату, в которой двое: мама и одна из медсестер, которая молча вышла, едва увидела меня. И теперь мы остались в семейном кругу.

— Ну! Иди, и делай то, что обычно ты делаешь здесь. Руки целуешь? Ноги? Головой об пол бьешься?

— Я просто держу ее за руку, — ответила на необдуманные, как всегда, слова Влада, и подошла к маме.

Я ведь и сама не понимаю, зачем пришла: выяснить, за что она так с нами? Обвинить ее? Простить?

Бог его знает, но сейчас мне все-равно на то, что я узнала о маме. Мне просто не хочется об этом думать, не хочется позволять этой мысли закрепиться, прорасти корнями в меня, и отравлять ядом нелюбви.

— Она не хотела, чтобы ты приходил, — прошептала, сев рядом с мамой. — Просила не пускать тебя, а еще бредила.

— Бредила?

— Прощения просила. У тебя.

И у меня. А еще у Ники, но об этом тоже лучше не думать, чтобы не лишиться рассудка.

— Как мило с ее стороны, — по лицу Влада не понять, отвращение он испытывает, горечь, радость, или нечто иное. Он холоден, закрыт, переводит взгляд с лежащей на койке матери на меня, и обратно. — Под конец жизни совесть проснулась.

— Даже… даже, если мама делала то, что ты мне рассказал, это от больного разума все! Нельзя человека ненавидеть из-за болезни, из-за того, что он не контролирует. Это как винить больного Альцгеймером в том, что забыл свой адрес, понимаешь?

Моя потребность защитить маму вызвала привычную глухую злость у Влада. Ее единственную я научилась различать среди всех его эмоций, она наиболее яркая.

— Она делала это осознанно. Вера, я еще раз повторю: хочешь быть дурой — будь. Завтра я покажу тебе кое-что, а дальше сама решай, что делать.