Чтение онлайн

Смотреть это «кое-что» у меня нет ни малейшего желания. Нельзя позволять Владу разрушить мою любовь к маме, нельзя позволять ему нас разлучить.

Выход простой: мне нужно просто забыть об анализах, подтвердивших слова Влада. Забыть, и жить дальше.

Только вот в чем проблема — забывать я не умею.

— Ну, и зачем ты здесь? Зачем со мной пошел? Захотел полюбоваться, да?

— Чтобы тебя поддержать, — просто ответил Влад, подошел, и… обнял за плечи. Боже, как это восхитительно, как приятно чувствовать тяжесть его рук, его тело рядом — горячее, сильное. Кажется, что этому мужчине никто не сможет навредить, как и всем людям, кто рядом с ним — тем, кто под его защитой.

Я всегда думала, что смогу защитить себя сама, но я ошибалась. Иногда очень хочется позволить себе роскошь быть слабой, довериться более сильному и поверить, что не одна.

Я умиротворенно прикрыла глаза, и откинулась на Влада, по-прежнему чувствуя его руки, мягко ласкающие мою шею. Вот бы этот момент никогда не заканчивался!

Я смотрел на мать, и не узнавал. И дело не в болезни, не в возрасте, а в том, что я не вижу перед собой родного человека. Чужая она — и была, и осталась таковой, ничего не екнуло при виде нее, ни сожалений, ни жалости, ни даже горечи.

Пусто.

В детстве любил безумно ее, может, потому что отчаялся взаимности добиться. А потом устал, разочаровался, возненавидел, а сейчас… сейчас я равнодушен к этой еще не старой, но выглядящей дряхлой женщине: худой, желтокожей и изможденной.

И глядя на нее я понимаю, что не поможет ей лечение. Израиль, клиника — зря все это, агонию лишь продлевать. Но Вера этого не понимает, сидит рядом, дышать, дотронуться боится…

Любит ее.

— Мама спит, — прошептала, и встала, сбросив мои руки. — Нам пора.

— Ника? Ника, ты, детка? — этот голос, как раскаленный утюг. Как разряд электричества, как яд.

— Да, мам, это я, — Вера бросила на меня предостерегающий взгляд, и склонилась над… над этой женщиной. — Прости, я задержалась, но пришла, как только смогла. Тебе ведь лучше?

Глупый вопрос, ей не лучше. Голос дребезжащий, от матери отчетливо ацетоном несет, и я сомневаюсь, что это хороший признак. А Вера просто дура. Дура, что любит ее, дура, что оправдывает, что глаза не хочет открыть.

Или она такая же, потому и не считает, что вправе злиться, не вправе винить. Одна — убийца, другая — отравительница и сумасшедшая, хороша семейка.

— Ты… ты… выродок! — мать перевела на меня мутный взгляд, и побледнела еще сильнее, задыхаясь шепчет, не переставая: — Выродок, убийца… убийца! Убирайся, нет тебя, убирайся…

— Мама, успокойся, он сейчас уйдет. Влад, — при упоминании моего имени мать начало трясти, — выйди, позови врача, прошу тебя.

Мерзко, противно рядом с ней находиться. Вернее, с ними обеими: одна — манипуляторша, вторая — дура.

— … убийца! Он убийца! — донеслось мне вслед.

Интересно, кого же я убил? И из нас троих, кто в палате находится, убийца отнюдь не я. И не стоит об этом забывать, жалея несчастную сиротку.

— Что ты сделал? Почему мама так тебя боится?

Вера забрала вещи, села в мою машину, и начала «приятную» беседу.

— Она сумасшедшая.

— Она тебя убийцей назвала, Влад!

— Тебя она называет Вероникой, — напомнил ей, и Вера дернулась, как от пощечины — имя это действует на нее, боль причиняет.

Дурак бы догадался, что Вере больно это этого. А где боль, там и вина.

— Мама с самого начала звала меня Вероникой.

— Других ты поправляешь…

— Другим нельзя! Ей… ей можно. Влад, — она обернулась ко мне, и выглядела в этот миг до того невинной, что не знай я, что она совершила — проникся бы, поверил бы раз и навсегда, обманувшись золотом ее глаз, — что между вами случилось, объясни? Ники не стало, ты один родной у мамы остался. Как же так?

Как же так?

Любой нормальный человек задался бы этим вопросом: как так получилось? А я не смог бы ответить. Любовь или есть, или ее нет, даже если любовь эта материнская.

— Влад?

— Ты ведь иногда приходила к нам, когда с Никой дружила. Неужели не замечала ничего? — напомнил Вере, и она покачала головой. — Не замечала, что мать делала вид, будто меня нет? И все внимание сестре уделяла?

— Она ведь младше была. Младшим всегда больше внимания уделяют.

— Да я на Нику не был в обиде, тут не в ревности дело. А в неприязни матери ко мне. Я и сам не знаю, в чем дело…

Не знаю, но выясню.

— И, Вера, — улыбнулся девчонке как можно более легкомысленно, — что бы там мать ни говорила, я никого не убивал.

В отличии от тебя.

На работу я вышла, хотя Влад вчера повторил несколько раз, что дает мне отгул. Заставлял дома сидеть, но не могу я дома. Не сейчас, когда все мысли об одном: что неправильно все, не так должно быть. Проще, понятнее — так люди должны жить, а не как мы, у каждого свой скелет в шкафу, свои тайны, своя боль, и мы мешаем друг другу жить счастливо.

Не семья, а насмешка. Наказание сплошное, разочарование, которое лишь усиливается: сын, не любящий свою мать, и мать, отказавшаяся от сына; приемная дочь, вынужденная не на свое имя откликаться, и сводный брат, в которого… дьявол, да, в которого я влюбилась.

Влюбилась, и боюсь. Влада, себя, за себя, всего боюсь, но не об этом сейчас нужно думать.

— Я ведь сказал, чтобы ты сидела дома, — этими словами меня и поприветствовал недовольный с утра Влад. Остановился у моего стола, навис надо мной, уперевшись в него пудовыми кулаками, заставляя гадать: где он так накачался?

Никогда таких не любила, не привлекали качки взгляд, а сейчас глупо млею, вспоминая эти самые руки на моих бедрах, на груди, снова ноющей от томления по этому мужчине.

— Пора бы привыкнуть, что я никогда тебя не слушаю, — улыбнулась Владу и, как в трансе действуя, накрыла его ладонь, сжатую в кулак, своей ладонью.

Такой простой жест, обычное действие, и я от восторга захлебываюсь. Что это? Почему он на меня так действует? Это из-за адской смеси ненависти и влечения, или это любовь, о которой я ничего не знаю?

Подняла на Влада глаза, и увидела в них то, что понять не могу: вину, злость и нежность.

Злость и нежность — в этом весь он.