Чтение онлайн

Бар понемногу пустеет.

– Ого, – выдаешь ты, потирая шею, – а я-то думала, мы просто посплетничаем про «нафталина»…

Теперь ты официально пьяна. Обмякшие руки, полуоткрытые губы – и я все еще тебя хочу. Ты начинаешь рассказывать длинную историю о своей подруге из Аризоны, но не можешь вспомнить ее имя и сокрушаешься, что порой чувствуешь себя предательницей. Ты сожгла все мосты к прежней жизни в пустыне и прилетела сюда, словно феникс из Финикса.

– Мы похожи, Мэри Кей. То, что мы смогли оставить прошлое в прошлом, не делает нас социопатами.

Ты подмигиваешь мне, подняв свой стакан.

– Будем надеяться.

Мы ближе, чем можно представить. Ты подпираешь подбородок рукой.

– Скажи мне, Джо, – призывно мурлычешь ты, заставляя думать о твоей мураками, спрятанной под одеждой. – Тебе хорошо в библиотеке?

Я чувствую, как тебе сейчас хорошо.

– Да, мне хорошо в твоей библиотеке.

– А своим начальником ты доволен?

О, становится весело… Я разглядываю кубики льда в своем коктейле.

– По большей части.

– Неужели? – отзываешься ты, и меня охватывает азарт. – Мистер Голдберг, у вас есть претензии к руководству?

– Претензии – слишком сильно сказано, мисс Димарко.

Ты облизываешь губы.

– Выскажите мне свою жалобу.

– Как я и сказал, у меня нет жалоб. Я просто хочу большего, Мэри Кей.

– Чего именно, мистер Голдберг?

Скинув под столом туфли, ты проводишь ногой по моему бедру, и я прошу у официантки счет. Расплачиваюсь быстро, наличными, сдачи не надо. Встаю. Ты встаешь. Сообщаешь, что тебе нужно в уборную, официантка показывает на дверь слева, и ты идешь туда, закрываешь дверь, а потом снова открываешь.

Затем вцепляешься в мой черный свитер, втаскиваешь в туалет, прижимаешься ко мне всем телом, толкаешь меня к стене. Картины на стенах полны страсти. Нагота и соленая вода. Обнаженная женщина среди волн. Она обнимает за плечи напуганного моряка. Это кораблекрушение. Это мы. Разбитые. В поисках пристанища. Ты целуешь меня, я целую тебя, и твой язык у меня во рту ведет себя бесцеремонно – свистать всех наверх! – и ты отдаешься на волю моря невероятности. Мои руки скользят тебе под юбку – на тебе лишь колготки, без трусиков, – и мой большой палец нащупывает твой лимончик. Ты льнешь ко мне. Слова льются из тебя потоком. Ты хотела меня на том красном ложе, ты кусаешь мой свитер – этот свитер сводит тебя с ума; в воде вспыхивают искры – это мы горим, – и ты как последняя страница «Улисса». Ты впиваешься в меня. «О боже, Джо… О боже…»

И вдруг ты отстраняешься. Золушка услышала, как часы бьют полночь.

Вспоминаешь, кто ты такая. Мать. Мой начальник.

И исчезаешь.

Знаю-знаю. Всего лишь поцелуй. Я лишь едва дотронулся до твоей мураками и даже не лизнул твой лимончик, но все-таки… О боже, Джо. О боже. Что за поцелуй!

Когда рядом правильный человек, ты совершаешь правильные поступки, и я принял разумное решение отпустить тебя домой. Сам же отправился в «Комнату шепота» и послал благословения всем неподходящим женщинам, что были до тебя. Тогда я понял. Разумеется, ты сбежала. Настоящую любовь принять непросто, особенно в нашем возрасте.

Я не заскочил в «Пегас» по дороге на работу (мой сегодняшний кофеин – твой поцелуй), и да, ты оттолкнула меня, однако в этом вся суть зрелой любви, тем более когда в историю вовлечены дети: притянуть, оттолкнуть, притянуть, снова оттолкнуть… Я открываю дверь в библиотеку – притянуть – и не обнаруживаю тебя у стойки, а сегодняшняя «нафталина» явно меня недолюбливает. В день нашего знакомства она спросила, имею ли я отношение к известному ресторатору Голдбергу, и когда я ответил отрицательно, стала воротить от меня нос. «Нафталина» кивнула на кресло Номи.

– Не мог бы ты его передвинуть? У окна слишком холодно.

Я перетаскиваю гребаное кресло к стеллажам, хватаю свой обед – мы с тобой будем есть и говядину, и брокколи – и говорю «нафталине», что скоро вернусь, а та закатывает глаза. Невежа.

– Жаль тебя огорчать, но твоя подружка сказала по телефону, что заболела.

Нет. Нет! «Нафталина» просто издевается.

Ты не больна. Я иду в комнату отдыха; где же ты? Неужели вчера перепила? Наш поцелуй опьянил тебя не хуже текилы? Устремляюсь мимо книг Силверстайна прямиком в твой кабинет – дверь заперта. На чердаке тоже темно. Ты не больна. Ты испугалась.

Я занимаю свой пост в «Художественной литературе». День тянется бесконечно. Я рекомендую недавно овдовевшей бухгалтерше что-то из Стюарта О’Нэна и уговариваю лесбиянку, оказавшуюся в городе случайно на один день, прочесть первую главу «Жертвы моды» Амины Ахтар. Я отлично справляюсь со своей работой, но в твоем присутствии способен на большее. Весь день я не выпускаю из рук телефон, ты мне не пишешь, и я не пишу; впрочем, ты же меня поцеловала, так что, может, теперь очередь за мной, и я пытаюсь подобрать слова.

Привет.

Чересчур банально.

Эй.

Чересчур нахально.

Ты там?

Чересчур напористо.

Я тут.

Чересчур убого.

Ненавижу смартфоны, потому что, будь на дворе начало девяностых, никаких идиотских телефонов не было бы и в помине, а сейчас – ты проболталась Меланде о нашем поцелуе? Она уже промыла тебе мозги? Я выхожу в японский сад. Мог бы отработать смену потом – я всего лишь волонтер – и сейчас стоять под твоими окнами, как Джон Кьюсак [10] перед расставанием, но я не могу так поступить, потому что в этом году школу заканчивает Номи, а не ты. И я бездействую. Не стою под окнами и не краду телефон, больше нет. Проверяю твой «Инстаграм» – ничего; проверяю «Инстаграм» Сурикаты – о тебе ничего, только фотография Клиболда. Я мог бы отправить тебе кадр из «Истории любви», однако не хочу выглядеть придурком в твоих глазах. И прилипалой.

Мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас: чем дольше мы порознь, тем больше наш поцелуй кажется лишь пятнышком на лобовом стекле, которое легко стереть салфеткой; и я хочу знать, почему ты прячешься.

В конце бесконечной смены я прокрадываюсь обратно в комнату отдыха и гадаю, не перестарался ли с языком во время поцелуя, – и вдруг дверь открывается. Это ты. У тебя опухшие глаза, но ты натянуто улыбаешься.

– Привет.

– Привет, – отзываюсь я. – Ты пришла.

Может, обнимешь? Нет, ты меня не обнимаешь. На тебе выцветший зеленый свитер, улыбка сползла с твоего лица. Ты грызешь губу – явно не выспалась – и говоришь, что просто заскочила забрать кое-какие вещи. Ты сидишь напротив, и мы будто два «нафталина», сравнивающих результаты своих анализов крови, будто ты не впивалась мне в язык несколько часов назад. Я склоняюсь над столом, чтобы приблизиться, а ты отшатываешься. Холод. Если не хуже.

– Слушай, меньше всего я хочу, чтобы ты испытывала неловкость, – произношу я.

– Знаю, – отвечаешь ты. – Взаимно.

Я молчу. Ты молчишь. Ты так много рассказала мне вчера, но у меня возникает тошнотворное чувство, что ты рассказала не все, а только часть истории. Ты смотришь на меня, словно подготавливая к какой-то новости. Плохой новости. Худшей в мире новости.

И вот они. Предательские слова.

– Джо… мы не можем. Ты ведь никому не сказал?

– Конечно нет, Мэри Кей. Ты же знаешь, я бы никогда так не поступил…