Чтение онлайн

Я завязываю шнурки на кроссовках (сегодня пальцы на ногах не будут меня ненавидеть), застегиваю ветровку, надеваю наушники (привет, Сэм Кук!), запираю дверь и делаю то, чем местные слабоумные любители спорта занимаются каждый день, порой дважды, – выхожу на пробежку.

Мог бы побегать по одному из пляжей, однако берег каменистый и сплошь заставлен однотипными виллами. Или по тротуарам, только на кой мне тротуары, если есть настоящий лес? Не я проектировал застройку, Мэри Кей. Я не виноват, что ты живешь в новом районе. Я не виноват, что ты выбрала дом рядом с побережьем и что твой задний двор отделен от моря лишь пешеходной тропой шириной в полметра.

Это твой выбор, а не мой.

Приехав сюда, я тебя и знать не знал, и ты сама мне сказала, что живешь прямо за углом. Повторила раз десять, не солгала, и вот я здесь – не на твоей улице, а на тропе близ воды и Христа, Мэри Кей. Есть в этом что-то почти извращенное: в тропе, в тебе и твоих соседях по Уэсли-Лэндингу. Вы эдакие бесстрашные эксгибиционисты, да? Потому решили поселиться там, где уединение в принципе невозможно. У вас нет заборов, потому что они закрыли бы вид на каменистый берег, деревья и море, – я никогда не смог бы так жить.

А ты можешь.

Останавливаюсь и начинаю делать растяжку, разогревая мышцы, как и положено бегуну. Даешь здоровый образ жизни!

На краю твоей лужайки есть большой камень, на котором выгравировано название вашего квартала. Он шире, чем стволы местных деревьев, и идеально подходит для растяжки. Я опираюсь одной ногой на камень, наклоняюсь, чувствуя, как напряглись икры, и тут, как назло, – удача в какой-то момент мне изменила – мой взгляд падает на твой двор. Чистое совпадение.

Стеклянная раздвижная дверь открыта, ты сидишь на веранде с полупустой бутылкой диетической колы в руке. Видишь, Мэри Кей? Я тебе нужен. А вот чертовы заменители сахара – едва ли. Ты разговариваешь по телефону, наверняка с Меландой, а я выключаю Сэма Кука и снимаю наушники, как многие другие бегуны во время растяжки. Мне ничего не слышно, и, хоть я не специалист в ботанике, готов поклясться, что рядом со мной ядовитый плющ, поэтому я на всякий случай отхожу и становлюсь под деревом. Ты привыкла к тому, что по тропе постоянно ходят люди, и даже не оборачиваешься, когда листья шуршат у меня под ногами. Теперь я тебя слышу. Ты не знаешь, что приготовить на ужин. В холодильнике лежат стейки из лосося, но они замороженные – тебе нужна новая морозильная камера, хочешь посмотреть на мою? – и вот ты снова консультируешь Меланду. Не пиши ему. Ты все прекрасно знаешь. Если ты ему нравишься, он сам тебе напишет, а если нет – тем хуже для него. Она спорит (я ее не слышу и слышать не желаю), а Суриката на кухне хлопает дверцей шкафчика. Раздраженно. Ты просишь Меланду подождать и поворачиваешь голову.

– Номи, дорогая, ты будешь на ужин лосося?

– Когда это я хотела на ужин рыбу? Этому лососю уже лет сто. И давай я сразу скажу: нет, я не хочу курицу по-мексикански.

Ты смеешься – тебе тоже надоела курица по-мексикански – и вздыхаешь. Быть мамой, готовить каждый день много лет подряд и устать от своей же любимой курицы – ох, понимаю…

Суриката хлопает другой дверцей.

– Может, на гриле что-нибудь пожарить?

– Почему бы и нет… А ты уже проголодалась?

Суриката пожимает плечами – мол, кому какое дело – и уходит в свою комнату, прихватив пакет чипсов. Ты снова подносишь к уху телефон, и я сочувствую Меланде – ведь у нее-то на ужин, наверное, безглютеновая пицца с цветной капустой.

– Извини, – говоришь ты, – я тебя слушаю.

Тебе приходит сообщение, ты его читаешь и тут же отправляешь ответ. Тебе пишет тот, кто пил пиво у тебя дома? Ты продолжаешь давать советы Меланде, а как же мы? Когда ты расскажешь подруге о лучшем в твоей жизни поцелуе? И кто, мать его, пил это гребаное пиво?

Молочная кислота уже растекается по моим остывшим мышцам, однако сердце мое горит, а ты вздрагиваешь и встаешь. Войдя в кухню, ты толкаешь раздвижную дверь, она поскрипывает (надо наведаться к тебе с банкой смазки), а я терпеть не могу тишину, поэтому опять надеваю наушники. Сэм Кук пытается меня утешить; впрочем, он зря старается. Сделав наклон вперед, я тянусь кончиками пальцев к носкам кроссовок, кровь приливает к голове, и хотя музыка заглушает шум окружающего мира, она не может заглушить тревожный сигнал, звенящий в моей лимбической системе. По рукам и ногам бегут мурашки, волосы на затылке встают дыбом, словно тысяча крошечных солдатиков. Бей или беги. Я медленно поднимаю голову – чутье меня не подвело. Я не один. Неприятель в метре от меня. Вооружен рюкзаком, смартфоном и двумя самыми опасными боевыми установками – глазами, следящими за мной из-под некрасивых круглых очков.

Это твоя дочь. Суриката.

В передачах про животных именно так и погибает лев. У него нет естественных врагов, и только назойливый человек, задавшийся целью нарушать законы природы, стреляет в короля джунглей.

– Вы же в курсе, что это мой дом? – спрашивает она.

Я закрываю глаза. Боже, прошу. Пожалуйста, не убивай меня сейчас.

Суриката застывает на месте. Никаких эмоций. Никаких движений.

– У вас все хорошо?

– Почти, – говорю я. – Мышцу свело.

Она кивает. Рассеянно. Хороший знак.

– Тут недавно один старик умер. Летом. Вроде от сердечного приступа.

Несмотря на слегка уязвленную гордость, я успокаиваюсь.

– Не такой уж я и старый.

– Ну извините, – отвечает она. – Я не в настроении, меня мама за углем отправила.

Ага, значит, ты переписывалась со своей Сурикатой…

– Пойдешь в супермаркет?

Она хмурится.

– У нас говорят не «в супермаркет», а «в супер». Господи, вы так и не освоились…

Прозвучало не слишком приветливо, но дети от взрослых ничем не отличаются. Дело всегда в них самих, а не в тебе. Она знает, что сказала грубость, и сжимает лямки рюкзака; я улыбаюсь. Прикольный Джо. Веселый Джо.

– Тогда я с тобой, – говорю. – Куплю витаминную воду.

Мы идем рядом, и это нормально. Так делают люди, когда сталкиваются на улице, и Суриката не испугалась, увидев меня, а навстречу нам трусит еще один бегун. Мол, привет, Номи, и она в ответ тоже обращается к нему по имени. Я вздрагиваю, когда из леса доносится лай, и Номи смеется.

– Это просто собака! Боитесь собак?

– Нет. – Я еще не пришел в себя, однако нельзя подавать виду. Да, меня застигли врасплох. Но не поймали. – Я здесь не в своей тарелке. Вы-то привыкли к такой обстановке, а вот меня лес немного пугает.

Вспоминаю, как вел в лес мою Бек, пусть земля ей будет пухом, и поеживаюсь, а Суриката хмыкает.

– Ой, ладно вам, какой же это лес, – говорит она. – Вот рядом с моей прежней школой был настоящий лес. Знаете, когда училась в седьмом классе, я среди деревьев старый «Бьюик» нашла.

Я киваю.

– Круто.

– Ага, – поддакивает она, точь-в-точь как ты. – В машине валялись пустые бутылки из-под алкоголя. – Для своих лет она еще очень инфантильна. Из-под алкоголя… – А за год до этого мы нашли большой заброшенный дом. Суперское место. Туда раньше выгоняли провинившихся мальчишек.

Я поднимаю брови, как и положено внимательному слушателю.

– Ого!

– Вот где действительно страшно. Поднимаешься на четвертый этаж и боишься, что дом рухнет, а там еще старые инвалидные коляски и паутина повсюду… Было круто. Хотя… неважно. Все крутое рано или поздно рушится.

– Это называется взросление. Знаешь, я болтал с местными стариками, по-настоящему старыми дедушками, и они говорят прямо как ты.

– Как я? Вряд ли.

– Поверь, Номи. Они вспоминают о том, как хорошо жилось раньше, как никто не запирал двери, как оставляли ключи в машине и не боялись угона, потому что сверчков и лягушек было больше, чем людей.

– Сомневаюсь.

– В том-то и дело. Каждое поколение считает себя лучшим.

– Но заброшенный дом для провинившихся мальчишек… Он и правда крутой. Он был местом, куда всегда можно прийти. А потом от него ничего не осталось. – Мы сторонимся, пропуская вперед группу велосипедистов. – А вы, значит, из Нью-Йорка?