Чтение онлайн

– Вы никогда не были санинструктором роты?
– неожиданно спросил Волков.

– Нет, - ответила старшая сестра и покраснела. Я была санинструктором батальона...

Часам к пяти пришел Гервасий Васильевич. Он осторожно присел на кровать Волкова, помолчал немного, потер пальцами глаза под очками и спросил:

– Ну что, брат Дима?.. Скучаешь?

– Я почти весь день дремал, - ответил Волков.

– Очень хорошо, - сказал Гервасий Васильевич.
– Просто прекрасно. Давай я тебя посмотрю немного...

– Посмотрите.

– Только сразу договоримся: никаких героических актов. Там, где больно, говори "больно". Мне это очень важно. Понял?

– М-гу.

И пальцы Гервасия Васильевича осторожно стали скользить по левому плечу Волкова. Где-то задержались, мягко ощупывали какое-то место и продолжали скользить дальше, к локтю. Потом снова возвращались назад и еще медленнее проходили путь, уже однажды пройденный.

– Больно?

– Да.

– Очень?

– Очень.

– А здесь?

– Нет.

– Совсем не больно?

– Совсем.

– М-да...

– Что, плохо?
– спросил Волков.

– Да нет... Ничего особенного.
– Гервасий Васильевич вынул пачку "Казбека" и стал разминать папиросу, глядя в упор на Волкова.

– А мне можно курить?
– спросил Волков.

Гервасий Васильевич подумал и с деланным равнодушием сказал:

– Кури.

Он размял папиросу и сунул ее в рот Волкову. Затем оглянулся на дверь и чиркнул спичку.

Волков прикурил и улыбнулся.

– Ты мне поулыбайся, - сказал Гервасий Васильевич.
– Придет старшая сестра - не до улыбок будет... И мне и тебе влетит...

Он разогнал дым рукой и еще раз оглянулся на дверь.

– Не влетит - она в вас влюблена, - сказал Волков и закашлялся.

– Это у тебя от температуры, - презрительно сказал Гервасий Васильевич.
– Так и называется: температурный бред.

– Влюблена... Чтоб мне сдохнуть!
– рассмеялся Волков.

– Ни в коем случае!
– испугался Гервасий Васильевич.- Ты мне все показатели по отделению испортишь!

– А у вас разве смертельные исходы не планируются?
– спросил Волков.

– Прекрати сейчас же, - рассердился Гервасий Васильевич.
– А то заберу папиросы и уйду...

– Нет, правда, - зло сказал Волков.
– Вроде как усушка, утруска. В винно-водочных отделах даже специально несколько бутылок лишних полагается - "на бой посуды"!

– Ты пьешь?

– Пью.

– Много?
– Гервасий Васильевич с интересом посмотрел на Волкова.

– Нормально... Как все. Гервасий Васильевич, я знаю, о чем вы думаете!

– О чем?
– весело спросил Гервасий Васильевич.

– Сейчас.
– Волков слегка отдышался, проглотил слюну и, не отрывая глаз от лица Гервасия Васильевича, сказал: - Вы, когда вошли в палату, все думали: "Как бы это сказать Волкову про ампутацию?.." Дескать, не дрейфь, брат Дима, и без руки люди на свете живут и, дескать, пользу приносят... Ну там два-три примера из классико-революционной литературы или еще что-нибудь. А, Гервасий Васильевич?

Гервасий Васильевич снял очки и стал разглядывать их на свет.

– Точно, да, Гервасий Васильевич?
– испугался Волков.

– Ты только без нервов, - жестко сказал Гервасий Васильевич.

Он протер очки полой халата и надел их на нос.

– Что-то я, конечно, думал...- неуверенно проговорил он.
– Человеку это свойственно... Вот и я думал. Я все, сынок, думаю, как ее, подлой, избежать. Вот о чем я думаю. А ты психуешь. Ухудшаешь и без того паршивое свое состояние. И этим очень мешаешь мне тебя лечить. А ты мне помогать должен. Понял?

В палату вошла сестра с профессионально-скорбным лицом. В одной руке она держала шприц с иглой вверх, а в другой - ватку, пахнувшую спиртом.

Гервасий Васильевич разогнал дым рукой:

– Подставляй зад, Волков!

Когда сестра ушла, Волков подождал, пока затихнут ее шаги в коридоре, и сказал:

– В сорок четвертом в госпитале со мной рядом лежал Мишка Сиротин. Он перед самой выпиской простудился. И ему банки на ночь назначили... Вечерком к нам в палату вкатывается вот такая же сестричка и трагичным-трагичным голосом объявляет: "Сиротин, я вам банки пришла ставить". И рожа у нее такая постная, такая скорбная, такая профессионально-медицинская, что сдохнуть можно... Сиротин заохал, на живот перевернулся и говорит: "Ты бы мне лучше спиртяшки приволокла..." А она, не теряя заданного настроения, молча так облепила его банками и села рядом. Посидела так с минутку, увидела "Крокодил" на тумбочке и стала его перелистывать. С ней произошла удивительнейшая метаморфоза! Она перестала играть в сестру милосердия... Сидит, понимаете ли, нормальная, здоровая, смешливая девчонка, читает "Крокодил", весело хихикает, и нет ей никакого дела до того, что Сиротин с того света недавно вернулся, что вокруг боль, страдания, температура, бред. И никакого в ней милосердия. Просто тихий голос и скорбь в ее обязанности входят. Потом посмотрела на часы, вздохнула и стала снимать с Сиротина банки. Им что, специально преподают это актерское мастерство? А, Гервасий Васильевич?

Гервасий Васильевич тоскливо посмотрел на Волкова, открыл пачку "Казбека" и спросил:

– Курить будешь?

– Нет, - ответил Волков, не сводя глаз с Гервасия Васильевича.

Гервасий Васильевич закурил сам и скучным голосом спросил Волкова:

– Слушай, сынок, ты знаешь, что такое "право сеньора"?

– Знаю. Это когда первая брачная ночь...

– Ни черта ты не знаешь, - перебил Гервасий Васильевич.
– "Право сеньора" - это в первую очередь безнаказанность. Сознание собственной исключительности... Гарантия безопасности. Это не только первая брачная ночь с женщиной, предназначенной другому, это и ненаказуемое хамство с подчиненными, лживость чиновников и истеричность тяжелобольных... Все это в одинаковой степени гнусно.

– Спасибо, - упавшим голосом сказал Волков.

– Кушай на здоровье, - так же скучно ответил Гервасий Васильевич. Кушай и постарайся никогда не пользоваться этим правом. Кем бы ты ни был: тяжелобольным подчиненным или очень здоровым начальником...

– Подозрительность, наверное, приходит с возрастом... Да, Гервасий Васильевич?
– попробовал Волков перевести разговор в ироничное состязание.

Но Гервасий Васильевич не принял предложенной ему схемы и сказал:

– Я не знаю, что приходит с возрастом. Для этого я еще недостаточно приподнялся над собой и своим возрастом... Зато я почти точно знаю, что с возрастом уходит.

Волков закрыл глаза, повернул голову набок и прижался щекой к подушке. Гервасий Васильевич взял Волкова за правую кисть и прислушался к его пульсу.

– Простите меня, Гервасий Васильевич, - сказал Волков, не открывая глаз.

– Ладно, давай о другом, - сказал Гервасий Васильевич.

Ночью Волков попытался представить себя без руки. Он перебирал десятки дел, для выполнения которых отсутствие левой руки не станет большим препятствием. Но это были дела и профессии, до сих пор неведомые Волкову. Все нужно будет начинать с азов, с самой низшей ступени. А для этого может просто не хватить сил. Тем более что стоило ему мысленно проследить цепь элементарно механических движений для того или другого случая, как он печально убеждался в том, что природа, создавая человека, не позволила себе ничего лишнего...