Чтение онлайн

Гервасий Васильевич обиделся, замолчал на полуслове и устыдился себя до ярости. Он освободился от руки Хамраева и подчеркнуто холодно попрощался с ним. Хамраев удивленно пожал плечами, пожелал ему спокойной ночи и ушел.

Всю ночь Гервасию Васильевичу было плохо - болело сердце, мутило, а под утро разыгралась такая изжога, что Гервасий Васильевич стонал от отчаяния, слонялся в одних трусах по комнате и тщетно пытался вспомнить, где лежит пакетик с содой...

Спустя неделю Хамраев привел к Волкову моложавого человека в красивых сандалиях и белоснежной рубашке. Из рукавов короткого халата выглядывали тонкие темные руки с длинными пальцами и чуть синеватыми ногтями.

– Вот, - сказал Хамраев.
– Знакомьтесь, Дима. Это Гали Кожамкулов. Герой Советского Союза. Единственный в нашем городе. И в то же время, заметьте, пропорционально населению, у нас Героев больше, чем в Москве. Здорово?

– Грандиозно!
– улыбнулся Волков.
– Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.

Кожамкулов осторожно присел на стул. Он быстро оглядел палату узкими припухшими глазами и машинально вытянул из кармана сигареты. Потом посмотрел на Волкова и спрятал сигареты в карман.

– Напрасно, - с сожалением сказал Волков.

Кожамкулов вопросительно взглянул на Хамраева.

– Черт с вами, - сказал Хамраев.
– Курите. Может быть, в табачном дыму легче снюхаетесь. Погодите, я только плотнее прикрою дверь и распахну окно.

Кожамкулов и Волков закурили, а Хамраев взялся просматривать новый номер "Иностранной литературы", утром принесенный Гервасием Васильевичем.

– Сами из Ленинграда?
– с легким акцентом спросил Кожамкулов.

– В общем-то из Ленинграда, - ответил Волков.

– Почему "в общем"?

– Редко там бываю...
– сказал Волков и подумал, что Кожамкулов, наверное, из тех людей, которые не терпят приблизительности и неопределенности. Таким людям все подавай в масштабе один к одному.

– Изумительный город, - томно сказал Хамраев.

– Был там?
– спросил Кожамкулов.

– Был пару раз...

– А я жил там, - сказал Кожамкулов.
– Два года и три месяца.

– Где?

– Басков переулок, семь, квартира одиннадцать. Комнату снимал.

– Гали Кожамкулович - начальник местного аэропорта, - пояснил Хамраев.
– Он в Ленинграде в какой-то там авиашколе учился...

– Зачем "в какой-то"?
– строго сказал Кожамкулов.- В Высшем училище Гражданского воздушного флота. На Литейном, знаешь? Около Центрального лектория.

– Знаю, - сказал Волков.
– Я там жил напротив. До войны.

– Где кафе-автомат?

– Нет. За углом, на Семеновской.

– Где такая?

– Это по-старому Семеновская... На Белинского.

– Так и говори, - сказал Кожамкулов.
– Знаю. Там у меня друг комнату снимал. А потом задолжал хозяйке за три месяца и женился на ней.

Волков и Хамраев засмеялись. Кожамкулов подождал, когда они перестанут смеяться, и со вздохом добавил:

– Очень красивая у него была хозяйка. Не так чтобы молодая, но красивая. Видная из себя женщина.

Хамраев посмотрел на часы и сказал:

– Вы уж меня простите, я вас оставлю на полчасика. У меня тут еще куча дел... И не курите много.

Когда за Хамраевым закрылась дверь, Кожамкулов пододвинул стул к кровати Волкова и спросил, глядя на него немигающими узкими глазами:

– Ты какую школу кончал?

– Чкаловское военно-авиационное училище...

– На чем летал?

– На "По-2"... "СБ" еще застал. Кончал на "пешках". Переучивался на "Ту-2"...

– Почему ушел?

– По сокращению.

– Летал плохо?
– прямо спросил Кожамкулов.

– Нет, - твердо ответил Волков.
– Летал хорошо. По сокращению.

С Кожамкулова спало напряжение, и он задвигался на стуле, устраиваясь поудобнее.

– У тебя пепельница есть?
– спросил он.

– Посмотри на подоконнике, - сказал Волков.

Не вставая со стула, Кожамкулов вытянул шею и посмотрел в сторону окна.

– Нету там ничего.

– Тогда стряхивай сюда, - сказал Волков.
– В блюдце. Я все время в блюдце стряхиваю.

Они немного помолчали. А потом вдруг Гали Кожамкулов стал рассказывать Волкову про себя: про то, как учился в школе морской авиации, как Героя получил, как в пятидесятых годах тоже попал под сокращение, как его отстоял командующий ВВС округа и как уже потом сам Кожамкулов обиделся и уволился из армии. Сейчас бы, конечно, этого не случилось, а тогда сплеча рубили - самолеты списывали, летчиков увольняли... Очень тогда обиделся Кожамкулов.

– Тебе сколько?
– спросил Волков.

– Я уже старый, - ответил Кожамкулов.
– У меня внук скоро будет. Сорок четыре мне... Выйдешь из больницы, что думаешь делать?

Волков неопределенно хмыкнул.

– В цирке выступать будешь?
– спросил Кожамкулов.

– Смогу, так буду.

– А если не сможешь?

– Не знаю.

Кожамкулов закурил новую сигарету и не мигая уставился на Волкова:

– Вот что. Сможешь - не сможешь, зачем тебе цирк? Ты не мальчик. Зачем тебе кувыркаться! Люди смотрят, а мужчина кувыркается как петрушка. Нехорошо. Не к лицу. Мужчина ведь... И потом, как ты можешь жить так? Ты же авиатор.

– Когда это было!..
– усмехнулся Волков.

– Когда бы ни было. Ты сколько летал?

– Шесть лет.

– Шесть лет! Как же ты мог забыть? Три дня нельзя забыть, а ты шесть лет забыл! Я не говорю садись за штурвал, шуруй по газам, лети. Я говорю - давай работать в авиации. Диспетчером будешь. Все рейсы в твоих руках. А заведешься - и подлетнуть можешь. Я тебе сам вывозные дам. И климат у нас лучше. Тумана нет, сырости нет. В горы ходить будешь. Ты не молчи. Ты думай...

Будто Волков и не думал. Будто он сам никогда не хотел из цирка уйти. Но не потому, что мужчине не к лицу кувыркаться на людях. Что он понимает в цирке? Что он смыслит в том, чему Волков отдал тринадцать лет жизни?! И за тринадцать лет Волков таких, как этот, десятки видел. Для них что цирк, что театр, что художник, что писатель - все несерьезно, баловство одно. А вот то, что они делают, это да! Это необходимо. И судят вкривь и вкось обо всем, о чем понятия ни на грош не имеют. Разговаривают с актерами ласково-пренебрежительно, водку с ними охотно пьют, на "ты" легко переходят, а потом в компании презрительно хвастают: дескать, помню, сидели мы с Мишкой таким-то (называюх фамилию известного артиста). Ну чудик! Начнет представлять - живот надорвешь!.. Легко живет, собака. Ему бы в нашем котле повариться!

И все врет: и то, что "представлял Мишка", и то, что "легко живет, собака"... Врет без зазрения совести. Да нет. Не врет, пожалуй. Скорее всего, убежден в этом свято, купечески.

Лучше бы врал...

Шесть лет авиации, видишь ли, нельзя забыть, а тринадцать лет цирка можно? А что ты знаешь про цирк? Про репетиции изнурительные, про ежедневную победу над собственным страхом, про восторг, радость неописуемую, когда трюк получился! Два года не получался, а вот наконец получился, и сам черт тебе не брат!.. А про ахиллесовы сухожилия, которые в холодном манеже рвутся пистолетным выстрелом и двадцатилетнего акробата-прыгуна в одну секунду делают инвалидом третьей группы, знаешь? А тебе партнер на ночь горячие ванны для рук делал каждый вечер? Потому что суставы опухают, пальцы в кулак не сжимаются, ложку не держат...