Чтение онлайн

Не так давно в одной газете было написано, что дрессировщикам всего мира снится трюк «тигр в воде». Но еще в журнале «Берлинер иллюстрацион» за 1954 год была помещена фотография женщины, купающейся вместе с тигром в аквариуме. На первый взгляд — сенсационный трюк. Но комментарий к рисунку тут же разрушал сенсацию: «никакой дрессировки в данном случае показать нельзя». И действительно нельзя, потому что видна одна голова зверя, а самое красивое, чем он привлекает, экстерьер, рисунок меха, переливы шерсти и плавность движений — все скрыто водой. Дрессировки здесь никакой нет еще и потому, что тигры любят купаться и чувствуют себя в воде превосходно. Так что это не трюк, а естественная потребность зверя.

Что же касается трюка «тигр или лев на лошади», то и здесь, говоря откровенно, дрессировка на две первые буквы азбуки. Скорее, это достоинство лошади, что она не боится своего седока, которому ничего другого не остается, как крепко вцепиться в специальную попону ногтями, чтобы не упасть. Здесь есть кропотливая работа по приучению хищных зверей и домашних животных друг к другу, но трюка как такового нет. Хотя всегда есть опасность, что зверь набросится на лошадь, как случилось однажды в номере А. Н. Буслаева.

Но существуют трюки по-настоящему опасные, они внешне маловыразительны, и зрителю степень их риска не видна. Вот тогда-то и приходится подчеркивать их особенность, несмотря на большое напряжение дрессировщика.

Есть у меня в репертуаре такой трюк: три тигра стоят на козликах в ряд. В середине Бемби, а по краям Карат и Акбар. Я сажусь верхом на Бемби. Человек оседлал хищника — таков смысл этого трюка.

Сидеть на тигре очень трудно, потому что кожа его соскальзывает с костяка, и я могу от неожиданного движения упасть прямо под морды тиграм. Кроме того, ноги мои находятся в непосредственной близости от тигриных клыков, и выгодой этого положения Акбар не раз уже пытался воспользоваться. Но про все опасности знаем только я и тигры. Зрителю они не видны и требуют специального обыгрывания, которого мне пока найти не удалось.

Или такой пример. Ирина Николаевна Бугримова качается со львом на качелях. Зверь без лонжи, но ведь ему может не понравиться это занятие, и он захочет выместить свою досаду.

Опасность возникает в номере гораздо чаще, чем замечает зритель. Но я стараюсь, чтобы публика видела только то, что нужно, что выгодно мне. О чем-то зрители, конечно, догадаются, хотя бы по настойчивости или по моему возбужденному виду, но они не всегда улавливают, в каких взаимоотношениях я нахожусь со зверями в данную минуту, и мои предупредительные меры кажутся им подчас странными.

Например, зверь задумал что-то плохое по отношению ко мне или к своему соседу. Я замечаю у него явные позывы к нападению. Но зритель не видит, у него нетренированный глаз. Я спешу пресечь намерение зверя в зародыше. Тушировкой переключаю его внимание, отвлекаю его от желания напасть — совсем как ребёнка. Зрители часто объясняют тушировку по-своему, иногда даже моей жестокостью.

Итак, риск. Это непременная принадлежность почти любой специальности в цирке. Без риска нет в цирке творческой жизни. Первый же вход в клетку к хищникам — риск. Пребывание в клетке — балансирование на лезвии ножа. Это — будни моей профессии, опасные романтические будни. Оставшись после первого нападения живым, я ощутил в себе чувство уверенности в том, что всегда справлюсь со зверями.

Бросок зверя так быстр, что не успеваешь осознать спои чувства, — может быть, мне и впрямь страшно в этот миг, но нет времени задумываться.

Непонятное все-таки существо человек. Мало того, что он добровольно лезет в пасть к зверю (а некоторые закладывают туда голову), сам предлагает себя как угощение, он еще старается обставить это поэффектнее, придумать трюки позамысловатее. Мечта каждого циркового артиста, и дрессировщиков в том числе, — сделать такое, чего ни у кого еще не было.

Стремление к хорошей сенсационности, эффектности — немаловажный двигатель циркового искусства. Оно порождено духом соревнования. А каждый новый трюк оттачивает не только мысль, но и мастерство.

Я стараюсь не быть одинаковым на каждом представлении, потому что это прежде всего наскучит мне самому, а потом и зрителю. Не люблю холодной виртуозности когда человек, как заведенная машина, всегда делает одно и то же и с одинаковым отношением. С цирке это самая главная причина гибели номеров. Уж такова специфика нашего искусства: изо дня в день одно и то же движение, один и тот же номер. И если не искать каждый раз какого то особого отношения, особого настроения, то невольно попадешь во власть шаблона. А шаблон — это смерть всякого искусства. Я стремлюсь использовать малейшую возможность в поведении животных, чтобы внести в номер какую-нибудь новизну. Впрочем, из того, что я рассказал о своих «партнерах», видно, что с ними не соскучишься. У меня живой «реквизит», и мне… легче!

Конечно, риск, каким его замечает зритель, — так и быть, открою вам мою тайну — порой просто расчет. Зрителю кажется, что я нахожусь между жизнью и смертью, а на самом деле это отрепетированная сцена. Прошу поверить на слово: мои тигры настолько хорошо дрессированы, что без всякого принуждения, беспрекословно могут исполнить любой трюк, и мне стоит больших трудов показать их вам непокорными, злыми, противными. Если бы вся работа шла без сучка и без задоринки — она была бы неинтересной, и в кассе цирка было бы мало денег. Сцены, где происходит усмирение «взбунтовавшегося» тигра, заранее выучены и являются трюками, ежедневно исполняемыми по разработанному сценарию: здесь зверь должен наброситься, а здесь дрессировщик должен «чудом» спастись. В этой игре подыгрывают и ассистенты, чтобы картина была наиболее впечатляющей.

Понятно, что нельзя бросаться из-под купола цирка без расчета, сломя голову. Когда Клиф Аэрос исполнял свой номер — зрители видели смертельный прыжок. Артист же точно его рассчитывал. Хотя и здесь, конечно, была доля риска.

Затушевать такой риск нельзя — это снимает остроту трюка, успокаивает зрителей, делает их равнодушными. Без риска цирк превращается в спортивное развлечение.

Демонстрация продуманного риска имеет большое воспитательное значение, она пропагандирует мужество, твердость духа, хладнокровие в минуту опасности. Именно об этом должны думать зрители и не бояться за мою судьбу: арена — место работы, а не кладбище для артиста.

Здесь нет противоречия или исключающих друг друга понятий — рисковать и не волноваться. Артист должен собственным чутьем определить границы того и другого, чтобы одно не мешало другому, а подчеркивало его. Что бы не было смакования, но и равнодушия тоже.

Конечно, даже играть со зверем, как я уже не раз говорил, опасно. Помимо точного расчета, доведенного до десятой доли секунды, моя нервная система должна уподобиться инстинкту зверя. Со временем неизбежно вырабатываются почти звериные инстинкты: настороженность и быстрота реакции, обостренное ощущение, восприятие пространства и времени. Точность работы этого «хронометра» отрабатывается ежедневными репетициями. Трезвая голова — вот что прежде всего.

Трюки, имитирующие игру, опасны тем, что они постепенно могут перейти в настоящую схватку.

После трюка «хождение по буму», исполняемого Раджой, мы стоим друг против друга, глаза в глаза, пронзая один другого взглядами, — психологическая игра «кто дольше выдержит».

Мой партнер — уссурийская громадина весом в триста сорок килограммов, злодей и анархист, инициатор всех драматических склок во время работы. Посмотреть такому тигру прямо в глаза, когда вас не отделяют прутья решетки, — волнующий момент. Только профессиональная закалка помогает мне свыкнуться с этим взглядом. Тигр в этом трюке всегда сильно возбужден и в своем наступлении на меня проявляет упорство и напористость.