Чтение онлайн

От своего женского одиночества я пока особо и не страдала — лучше так. Ну, а если вообще не сложится, то лет в тридцать можно родить себе малыша, сейчас это никого не удивит. Остаться жить в этой реальности мне не приходило в голову, да и ужиться с чужим бородатым и волосатым мужиком, даже если он вдруг выкажет такое желание, я вообще не смогу — с трудом терплю свою шевелюру. Перетащить же его к себе и превратить в нормального человека, то есть постричь-побрить — нереально. Кто же в здравом уме откажется от власти ради незнакомой бабы? «Отблагодарить» меня он был готов, тем более что, по его мнению, я вела себя, как очарованная дура. А не выгорело — и не надо, практическая выгода от общения со мной по определению была важнее.

Все это я понимала и меня, скорее, расстраивала упущенная возможность общения с интересным собеседником. Сколько любопытного он мог бы рассказать о своем мире! Удивительным показалось и то, что он говорил, как мой земляк. Более того — как современник. О чем это говорило, и почему так было — очередная загадка. Можно придумать сто причин и в одной из них угадать, но так и не узнать об этом. Поэтому незачем и мучиться, придумывая объяснения. В этом князь был прав…

Хотелось узнать и о том, как там продвигается борьба со змеями? Я представляла себе, как заворожено они слушают мое пение по вечерам, открыв жуткие пасти и капая ядом. Мороз по коже! Или, уже с трудом поднимая голову, тихо сдыхают от голода, привязанные песнями к неперспективному в отношении кормежки месту. И как они на них приманились, я даже думать не хотела. С моей точки зрения связи между пением и оттоком гадов к моей территории не могло быть в принципе. А еще потом они издохнут и завоняются, а мне все это вынюхивать… В любом случае, отношение к самой лютой проблеме княжества было отстраненным и несерьезным, а это указывало и на мое отношение ко всему происходящему в целом.

Шли месяцы и палочки, нарисованные угольком, покрывали уже довольно большую поверхность. По прошествии трех месяцев, уже порядком устав от одиночества и заскучав, я стала готовиться к возвращению домой. Хотелось выглядеть хорошо, и я рискнула немного изменить свою прическу, а именно — обрезать челку.

Конечно, я боялась неприятных последствий и поэтому отрезала волосы совсем понемногу, буквально по нескольку волосков. Потом больше и чаще. Возмездия за нарушение не последовало, а меня надеюсь, что украшала привычная челка и несколько вьющихся прядок вдоль лица. Очевидно того, что оставалось, было достаточно для моего благополучного проживания в этом мире. Носить тяжелую косу я давно приноровилась, подвязывая ее к спине пояском.

Я так же пела по вечерам, хотя и не знала, а надо ли оно еще кому? Ближе к окончанию четвертого месяца стало холодать ночами, утром выпадали холодные росы, но в доме было пока еще тепло. А вот вода в озере конкретно посвежела и впереди просматривалась проблема с мытьем головы и купанием. Дядечке, переместившему меня сюда, я верила — слишком много было доказательств его правдивости. Поэтому обещание, что моя ссылка продлится не более четырех месяцев, воспринималось, как непреложная истина. Я ждала, а время шло.

Неприятные мысли начали посещать по истечению полного срока. Сначала я думала, что дней в одном месяце не обязательно должно быть тридцать. Их могло быть и тридцать один. Тогда ожидание немного продляется и вообще не фиг паниковать. Выждав еще неделю для уверенности, я задумалась, а в душе поселилась тревога. Из-за похолодания и дождей приходилось таскать воду от костра домой и мыться в корыте. Само собой, волосы промыть в нем получалось не очень и по мере их загрязнения копилось стойкое раздражение, а потом начал накатывать сплин.

Всю свою тревогу по поводу того, что обо мне могут забыть, я подсознательно трансформировала во все возрастающую ненависть к пучку волос, тяжелых, грязных и доставляющих огромное неудобство.

Когда вечерело, хандра накатывала особенно сильно, и я сдуру допустила маленькую слабость, приносившую временное облегчение — иногда плакала, лежа на топчане и откинув ненавистную косу подальше. Не хотелось кушать, но я пока заставляла себя приготовить хоть что-то из еды, стараясь, чтобы это было вкусно, понимая, что культивировать подступающую депрессию — последнее дело. Но аппетита категорически не наблюдалось и я худела и мерзла, кутаясь в одежки, как капуста, даже в доме.

Попытка растопить печь ни к чему не привела. Дым валил в избу, а тепла я так и не дождалась. Я и заслонку открыла, чтобы не угореть, но похоже, что забился дымоход. Птицы могли свить в нем гнездо. Попасть же на крышу к трубе не было никакой возможности. Наверное, рукастый и сообразительный мужчина справился бы с этой бедой, а я совсем потухла…

И теперь часто сидела, рассеяно глядя на просвет в сосновом лесу, указывающий на тропинку. Туда ушел старик, оставивший меня здесь, а придет он оттуда же? Или возникнет среди комнаты?

Петь я перестала, когда срок моего заключения приблизился к пяти месяцам. Просто в один из вечеров не пошла на берег. Погода портилась, зарядили затяжные дожди и мое состояние ухудшалось. Умом я это понимала, улавливая и узнавая признаки надвигающейся депрессии — потерю аппетита, ухудшение концентрации внимания, слишком продолжительный сон, аппатию… Знала причину — длительное одиночество явилось основным триггером и ожидаемо запустило процесс. Но улучшить свое состояние, включая положительное мышление, выискивая хоть какие-нибудь плюсы в создавшейся ситуации, не получалось.

В один из дней сходила к границе в лесу и долго сидела там под нудным, мелким дождем, угрюмо глядя в сторону свободы. Змей за чертой не наблюдалось и, наверное, я рискнула бы выйти туда, но… меня не выпускали. Видимо, существовал строгий запрет на посещение Хранителями чужой реальности.

Начертив угольком черточку, означающую, что начался шестой месяц, я обрезала ненавистную косу под корень, почувствовав невероятное, немыслимое облегчение, и легла на топчан, завернувшись в одеяло, а поверх него укрывшись теплым тулупом. Это не было актом самоубийства — в гибель из-за отрезания волос я не верила — обрезание челки не привело ни к каким неприятным последствиям. Просто мне необходимо было испытать хотя бы одну положительную эмоцию — я ее получила в полной мере.

А еще теплилась малюсенькая надежда, что мое пребывание здесь как-то все же отслеживается, и прямое нарушение запрета повлечет за собой появление этих чертовых работодателей. Пусть ругают, наказывают, штрафуют, да что угодно! Только заберут отсюда… ждала напрасно… Немного взбодрившись после стрижки, через несколько дней я впала в стойкое состояние депрессии.

Ничего не хотелось, да и не моглось уже. Я отупела от одиночества, тоска все усиливалась. И даже как психолог, холодно анализируя и хорошо понимая свое состояние, я не справлялась — не помогали ни отвлекающие мысли и занятия, ни поиски позитивного посыла, ни попытки аутотренинга. Самообман не получался, самовнушение не действовало — я точно знала, что не выживу здесь одна, сойду с ума, не имея надежды на возвращение.

Выйти в чужой мир не смогу, да и выжила бы я там? Наверняка, кроме предположительно уже издохших змей, существует много других опасностей, несущих смерть страшную и мучительную. Да и не хотела я оставаться в этом мире, я хотела домой, так хотела к маме…

Скоро сил не стало даже на то, чтобы вставать. Я не ела и только понемногу пила воду, потихоньку теряя связь с реальностью. А потом, незаметно для себя, не испытывая ни боли, ни каких-либо эмоций, погрузилась в бессознательное состояние.