Чтение онлайн

В один год в Карталь пришла страшная болезнь, от которой гибли многие, но особенно младенцы, и люди обратили свой гнев и отчаяние на наречённых, которые жили отдельно, потому что встретились уже в зрелом возрасте. Их супругов и детей растерзала толпа, потому что само их существование было противно воле небес, а наречённых заперли в одном из залов Двора Жизни и никогда уже не выпускали.

После того случая семьи, в которых родились наречённые, предпочитали хранить их появление в тайне. Конечно, жрецы главных храмов знали, но служители Двора Смерти и оракулы Двора Жизни никому не передавали слов, произнесённых внутри священных стен.

Арбэту Алмосу оракул сказал, что пара его сына ещё не родилась, но дал указания, как найти девочку. Через два года и семь дней Алмосу было велено отправиться на Двор Смерти и ждать второго часа пополудни.

Жена умоляла его не делать этого и всё скрыть: тогда её сын разминется с назначенной ему женщиной и сможет следовать собственной судьбе. Он — наследник великого дома, в его жилах течёт кровь королей, и его супругой должна стать девушка из равномогущественной семьи. Дети великих домов — ценные фигуры в политической игре, и их браки должны приносить семьям новые союзы и новые богатства. Она, принцесса, не для того рожала в муках сына, чтобы он женился на дочери конюха, торговца мясом или, ещё того хуже, дикаря вроде тех, что бежали с нагорий.

Арбэт Алмос всё равно пошёл на Двор Смерти в назначенный день и час. И тогда случилось то, чего Алмосу никогда не доводилось видеть.

Мужчина и женщина вбежали с улицы во двор, бросились к огромным дверям главного святилища и начали стучать в них, выкрикивая слова на древнем языке, том самом, на котором возносились молитвы Смерти.

В эти двери часто стучали отчаявшиеся, но они неизменно оставались запертыми; Арбэту Алмосу не доводилось не то что самому видеть, а даже слышать о том, что они открывались, из уст того, кто видел бы своими глазами. Лишь в книгах можно было прочитать, что врата эти распахивались. Потому храм и назывался двором — потому что редко кому, кроме жрецов, доводилось войти внутрь.

Но в этот раз створки медленно открылись. Изнутри повеяло холодом, и воздух, шедший оттуда, был настолько чист, что, казалось, им невозможно дышать.

Мужчина и женщина бросились туда, а Алмос — вслед за ними, поняв, что именно этой секунды он и ждал. Больше никто не осмелился войти, и толпа осталась снаружи.

На другом конце длинного тёмного зала в полукруглом сводчатом углублении, напоминавшем глубокую нору, сидел верховный жрец. Арбэт Алмос знал, что он был избран около шестидесяти лет назад, и ожидал увидеть перед собой дряхлого старика, но мужчине, сидевшим перед ним, едва ли можно было дать тридцать. Он был сутул и некрасив, глаза его были неприятно холодными, но он был молод.

Мужчина и женщина упали перед ним на колени и начали о чём-то молить. Они говорили в два голоса, так что Алмос не сразу разобрал, чего они хотят: они просили спасти их новорождённую дочь. Ей было всего семь дней, и она умирала по неведомой лекарям и целителям причине.

Арбэт Алмос большую часть своей жизни посвятил изучению магии, но ритуалы Двора Смерти были ему почти незнакомы, потому что не были магией в чистом виде и не использовали силу. О них вообще мало что было известно, но он слышал, что служители Двора могут не только призывать смерть, но и отвращать.

Жрец посмотрел на пару равнодушными глазами, а потом произнёс неожиданно звучным голосом:

— Вы хорошо служили. Покажите дитя. Если оно не погрузилось слишком глубоко в воды смерти, я помогу ему.

— Она ещё жива, — сказала женщина, развязывая платок на груди.

— Она уже была мертва, когда вы вошли в этот двор. Я всегда знаю, когда колыбель смерти пересекает границы моего дома. Но, может быть, я не дам этой маленькой смерти вырасти…

Женщина испустила короткий болезненный стон и согнулась так, словно её ударили, а потом, ни издав более ни звука, открыла закутанное в платок маленькое тельце. Пелёнки сбились, и были видны крохотные ручки, белые до синевы.

Они безвольно опали, как у тряпичной куклы.

Жрец поднялся на ноги и пошёл к ребёнку, лежавшему на коленях матери. Чёрное одеяние всё вытягивалось и вытягивалось за ним из «норы», словно он был привязан к чему-то, скрывавшемуся во тьме, пуповиной. Наконец он остановился и склонился над телом девочки. Он потянулся к ней, коснулся кончиками своих розовых гладких пальцев, а потом широкие чёрные рукава упали, закрыв всё. Алмос не видел, что происходило внутри, но когда через одну бесконечную минуту жрец выпрямился, девочка оглушительно громко закричала.

Мать подхватила её на руки и начала покрывать поцелуями, повторяя «моя девочка, моя девочка». Отец бросился к жрецу, который снова заполз в свою низкую пещеру, и что-то говорил ему. Жрец словно и не слышал.

И в этот момент Арбэт Алмос опомнился.

Он подошёл к отцу и, схватив за плечо, заставил развернуться и заговорил:

— Кто вы? Назовите своё имя.

В глазах мужчины вспыхнуло не просто раздражение, но гнев. Однако, увидев одеяния Алмоса, он ответил со всей возможной вежливостью:

— Зебе Льессум. К вашим услугам, господин.

— Я Арбэт Алмос из Изумрудного дома. Оракул сказал, что у моего сына есть пара, назначенная звёздами. Я должен был дожидаться знака на Дворе Смерти сегодня, именно в этот час. Полагаю, это и был знак…

— Это невозможно, — ошарашенно проговорил Льессум. — Ваш сын, ваш первенец — второй господин Изумрудного дома, моя дочь не пара ему…

— Такова воля богов и моя, — твёрдо произнёс Алмос.

Альда слышала эту историю множество раз: в пересказе матери, отца, а чаще всего самого Арбэта Алмоса. Сначала он хотел взять маленькую Альду в свой дом, чтобы та получила достойное невесты Гаэлара Алмоса воспитание, но Льессумы воспротивились. Тогда Алмос поставил другое условие: девочка будет приходить в его дом для занятий не менее двух раз в неделю, а Льессумы не будут учить её своему ремеслу. Разумеется, он имел в виду не ремесло кожевников. Льессумы служили не одному только Небесному дому, но и другим высоким домам правого берега; первому господину, конечно же, было известно, чем на самом деле занималась эта семья, и его отец в прошлом часто прибегал к услугам убийц. Льессумы выполнили своё обещание не полностью: они не учили Альду убивать, но считали, что даже жене второго господина Изумрудного дома пригодятся сильные и ловкие руки и ноги, внимательность, чуткий слух и умение обращаться с луком и кинжалом.

Альда посмотрела на восток — там, далеко, на другом берегу реки, но выше всех крыш и куполов поднимался уступами в небо шпиль Изумрудного дома.

Когда-то она была там частой гостьей, и каждый раз, когда даже случайно замечала его громаду в просветах меж других домов, сердце её наполнялось радостью. В раннем детстве она редко видела Гаэлара: тот постоянно был на уроках — детей с магическими способностями начинали обучать очень рано и трудится им приходилось по много часов в день, — а жаркие месяцы вместе с матерью проводил в загородных поместьях.

Принцесса Матьяса не испытывала большой любви к маленькой невесте своего сына; тогда Альда не понимала причин неприязни, думала, что что-то делает неправильно и изо всех старалась понравиться этой темноглазой, остролицей и болезненно хрупкой женщине, естественно, безуспешно. Будь Альда даже самым совершенным созданием на свете, для принцессы она всё равно оставалась девчонкой низкого происхождения, дочерью кожевников, недостойной даже мизинца её сына. Она убила бы Альду, если бы могла, но в Изумрудном доме у принцессы не было власти. Кроме древнего и славного происхождения Матьяса не обладала ничем: ни колдовскими способностями, ни властью, ни умом, ни хитростью, ни сильным характером, ни хотя бы красотой. Хотя насчёт последнего кто-то мог бы и поспорить. Принцесса не была красавицей, но было в её лице, его подвижных чертах нечто притягательное, заметное не с первого мгновения, но впоследствие очаровывающее многих мужчин. Матьяса понимала это и поэтому, в отличие от прочих богатых женщин, одевалась просто, без пышности, чтобы не дать ярким украшениям затмить свою неброскую красоту. Единственным исключением были серьги в виде золотых полумесяцев, в выемках которых, точно в корзинках, покоились звёзды из драгоценных камней, все — разного цвета. Похожий полумесяц с россыпью звёзд над ним был изображён на флагах королевского дома Карталя, так что эти серьги были напоминанием о высоком происхождении Матьясы, к тому же, как она сама говорила, приносили ей удачу.