Чтение онлайн

В середине зала, раскидав столы, сцепились солдаты из Серого полка и моряки. Крепкие вышибалы из «Кошачьего сердца» пытались их растащить, но регулярные войска пока побеждали и воодушевлённо колошматили друг друга, швырялись посудой и обломками мебели и громко бранились…

— Три золотых на Серых! — крикнул Эстос своим друзьям.

Лод-Копейщик показал три пальца в знак того, что ставка принята.

Альда увидела вдруг, что прямо в Эстоса что-то летит… Она не разобрала что — что-то круглое и тёмное, может быть, обломок кувшина, — и выставила руку вперёд, не успев даже подумать.

Эстос тоже вскинул руку, но на мгновение позднее — обломок был уже у Альды в руках. Она перехватила его буквально в пяди от лица Эстоса.

— А ты быстрая! — сказал он весело, но в его глазах что-то поменялось, словно пронеслась мгновенная, стремительная тень. Подозрение, вот что это было. Альда была не просто быстрой — слишком быстрой.

Альда разжала пальцы. Это был не обломок, а совершенно целая мисочка, в которой ставят на стол острые соусы или кислые ягоды неппы, после которых любой вкус кажется в три раза ярче.

Эстос взял маленькую и ровную, как половинка яблока, мисочку из рук Альды.

— Оставлю себе на память, — он повернул миску к свету, словно желая рассмотреть пёстрые узоры внутри. — Она могла украсить моё пока ещё привлекательное лицо замечательным шрамом. Благодарю, госпожа! — Эстос снова посмотрел на Альду и склонил голову в вежливом поклоне.

У Альды пересохло во рту, а под рёбрами, точно разбуженный зверь, завозилось странное, гложущее чувство. Эстос уже что-то делал с ней — а она ещё даже не пыталась его убить.

Окинув зал и начавшее затихать побоище скучающим взглядом, Альда произнесла:

— Пожалуй, мне лучше отдохнуть…

— Спокойной ночи, — медленно проговорил Эстос, словно собирался сказать что-то ещё, но не был уверен, стоит ли, а в конце окончательно передумал.

Третий господин не обманул: комнаты в «Кошачьем сердце» были чистыми и достойно обставленными.

Перед тем, как лечь спать, Альда раздевалась дольше обычного, выпутываясь из непривычной одежды, а потом тоже дольше обычного не могла заснуть. Альда всегда засыпала быстро; говорили, что это семейная особенность Льессумов — падать в сон, словно в бездонный колодезь. Не будь её, разве не повредились бы убийцы рассудком от кровавых кошмаров? Но в эту ночь на чистых до хруста простынях «Кошачьего сердца» Альда всё никак не могла успокоиться, а Эстос Вилвир не шёл из головы.

Альда вспоминала каждое его слово и каждое своё. Она не рассчитывала на столь резкое сближение с ним, но удача определённо была на её стороне. О, если бы ей хватило решимости согласиться на предложение Эстоса, она бы уже сегодня знала, где его второе сердце! Она могла бы касаться его везде, испытать каждую пядь его кожи и найти то место, откуда текла в мир его сила. Может быть, оно было на груди, или на животе, или же в мягкой ложбинке там, где сходились ключицы…

Если бы только ей хватило смелости притвориться и сказать, что она согласна провести с Эстосом ночь! Но она не решилась… Наверняка она нашла бы его второе сердце быстро, до того, как потребовалось сделать нечто по-настоящему постыдное, недопустимое, но даже так она боялась, что Эстос разоблачит обман, поймёт, что перед ним не жадная до любви и опытная секковийка, а обычная девчонка из Карталя, которая ни разу ещё не была с мужчиной… Хвала семи ножам, у неё хватило ума не гнать его, а оставить надежду!

Эстос придёт завтра, Альда была уверена. Придёт. Между ними точно нить протянулась, и Эстос, слабый мужчина, подверженный страстям, придёт искать её расположения вновь…

С улицы послышался тонкий звук, скорее писк, — и сразу же где-то во дворе залаяла собака.

Альда подошла к окну и толкнула ставень.

Её звал Тервел.

Все люди из клана Льессумов носили с собой крошечные серебряные свистки. Звук их слышали только собаки да кошки, для большинства людей — за редкими, очень редкими исключениями — этот звук оказывался за пределами слуха. Детей, даже если по каким-то причинам было ясно, что убийцами им не стать, с самых ранних лет тренировали, чтобы слух их заострился настолько, чтобы они улавливали сигналы серебряных свистков. Тервел вошёл в клан достаточно юным, чтобы научиться различать этот высокий звук, но почему-то у него это так и не получилось. Отец говорил, что, возможно, у людей его племени ухо устроено чуть иначе, потому что в остальном слух у Тервела был очень тонким: подкрасться к нему сзади на семь шагов не сумел бы даже сам Кафас Льессум.

Тервел мог лишь подавать сигналы свистком — ответных он не слышал, поэтому Альда тихонько свистнула сама, и тут же увидела, как от стены на противоположной стороне переулка отделилась серая тень.

Тервел в два счёт вскарабкался по гладкой стене и перепрыгнул через подоконник, мягко приземлившись на пол.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Почему не вернулась домой?

— Эстос придёт завтра… Он, может, и сейчас ещё здесь, — Альда кивнула в сторону двери. Та была близко от лестницы, и снизу доносился шум разгулявшихся гостей: крики, смех и нестройное пение.

— Если он ещё здесь…

— Я решила, что безопаснее уйти. Он может начать что-то подозревать, он такой… — Альда замолчала.

— Какой?

«Проницательный. Умный. С таким взглядом, что видит насквозь», — пронеслось в голове у Альды, но вслух она сказала другое.

— Настороженный. Любопытный.

Тервел только пожал плечами:

— Колдун… Они все такие. Живут в вечном страхе.

В Картале колдуны правого и левого берегов уже много лет вели борьбу. Вернее, много веков. И вовлечены в неё были не только колдуны: аристократы, военные, придворные, купцы, жрецы — всем рано или поздно приходилось выбирать сторону. Правую или левую.

Льессумы были не единственным потомственным кланом убийц; они и им подобные зародились в дымном пламени этой войны, которая никогда почти не велась открыто и требовала тайных, вероломных убийств. Когда тридцать лет назад последний король умер, не оставив сыновей, а Ульпин Вилвир женился на его дочери и возглавил Совет Одиннадцати, могло показаться, что борьба на этом завершилась: левый берег победил, а Соколиный дом вознёсся на недосягаемую высоту. Но клан Дзоддиви, возглавлявший колдунов правого берега, так не считал. Они затаились лишь на пару лет, а потом вновь начали действовать против своих древних врагов. В конце концов, пост главы совета не был наследственным, как королевский трон, и после смерти Ульпина его мог занять вовсе не его сын, а кто-то другой…

— Я нужен тебе завтра? — спросил Тервел.

— Справлюсь сама.

— Хорошо, — кивнул Тервел.

— У тебя есть работа?

— Да, когда я вернулся, дядя Кафас дал мне записку.

— Со Двора Смерти? — Альда угадала по недовольному выражению лица Тервела.

— Да, оттуда.

Чаще всего люди приходили на Двор Смерти, чтобы проводить за край жизни близких или почтить их память, но некоторые осмеливались взывать к Смерти, и иногда Смерть отвечала. В тёмных душных комнатках, похожих на колодцы и освещённых красным светом ритуальных свечей люди молили о гибели своих врагов и обидчиков. Жрецы тихо ходили за стенами и порой вслушивались в мольбы, молодые — часто, старые — всё реже. Альда не знала, почему жрецы отзывались одним и были глухи к другим; возможно, жрецы и сами не знали. Она не сказала бы, что служители Двора Смерти были совершенно безумны, но ритуалы сильно, очень сильно их меняли. Когда жрец нисходил до чьих-то ненавидящих молитв, он писал цену смерти, и если молящий был согласен, то жрец клал его записку в тайник.

Кафас время от времени посылал кого-нибудь его проверить. Такова была вторая клятва верности Льессумов: они служили Двору Смерти и карали от его имени.

Когда убийство совершалось, моливший приносил обещанные дары на Двор Смерти, и жрецы половину помещали в тайник. Именно поэтому Льессумы и не любили эти заказы: плата обычно была небольшой, а иногда и попросту странной. Жрецы могли запросить у молящего две меры золота, а могли и два локтя красного шнура, или четырёх живых куропаток, или десять кувшинов вина. Они всегда называли чётное число предметов или мер — чтобы отделить половину, — и из-за расползавшихся по городу слухах о цене чётные числа уже много веков считались несчастливыми, приносящими гибель. Поднести колчан с двадцатью стрелами можно было лишь врагу, а для подарков не годились парные украшения вроде серег или наручей.