Тяжелые дни. Секретные заседания Совета министров
Шрифт:
А как отнестись к таким, например, действиям, как разрешение формировать различные польские легионы, латышские батальоны, армянские дружины? Подобные формирования выходят за пределы узковоенных интересов, в корне затрагивая вопросы общегосударственной политики. Ведь этот шаг есть в существе не что иное, как установление принципа образования национальных войск. Разве допустимо, чтобы такая мера принималась без согласия Совета министров. С ее последствиями по окончании войны придется считаться не Верховному главнокомандующему, роль которого кончится с заключением мира, а правительству. Распустить национальные батальоны будет нелегко, и они тяжелым грузом будут давить на нашу окраинную политику».
А. В. Кривошеин:
«Совершенно ясно, что вопрос об урегулировании взаимоотношений со Ставкой не терпит никаких отлагательств. Ставка приближается, а с ней и все то, что грозит России неисчислимыми последствиями. Мнение Совета министров определилось настолько ясно, что остается только довести о нем до сведения великого князя и доложить государю императору».
П. А. Харитонов:
«Да, доложить с указанием на необходимость назначить в Ставку комиссара, избрав для этого высокопоставленное лицо, которое по своему положению, опыту в государственных делах, своей независимостью было бы достаточно авторитетно в глазах Верховного главнокомандующего. Следовало бы добиться того, чтобы Янушкевич стал начальником исключительно военного штаба, а комиссар – гражданского, причем каждый из них докладывал бы великому князю по своей специальности. Думается, что Янушкевич не должен бы возражать против такой постановки вопроса. Освобождение от бремени мало ему известных штатских дел дало бы ему досуг более серьезно заняться фронтом и борьбой с неприятелем.
Эта сторона обязанностей начальника штаба, по-видимому, порядком у него запущена…»
Министр торговли и промышленности кн. В. Н. Шаховской:
«Обуздание своеволия военных начальников особенно важно в рабочем вопросе. Открыто обвиняя промышленников в недостаточно интенсивном развитии производства и в преобладании соображений выгоды над сознанием патриотического долга, военные власти в то же время давят на рабочую массу террором. При малейших недоразумениях пускаются в оборот полевые суды, вооруженная сила, лишение льгот по призыву и тому подобные устрашения. Незначительный конфликт раздувается в крупное, чуть ли не революционное событие. Сейчас на фабриках и заводах настроение заметно повышается. Надо быть особенно осторожным и тактичным. Иначе могут вспыхнуть волнения и забастовки».
С. В. Рухлов:
«Не может быть двух мнений о необходимости заставить военную власть считаться с интересами гражданского управления. Мы все точно так же работаем для России и не меньше господ военных заинтересованы в спасении Родины от вражеского засилья. Нельзя примиряться с таким положением, будто каждый чиновник, каждый правительственный служащий является помехой для носящих военный мундир и что во всем виновато крапивное семя. Такое понимание корня переживаемых бедствий выгодно для штабов, но может привести к острым потрясениям. Становится невыносимо работать. Все планы, предположения, расчеты нарушаются произволом любого тылового вояки. Если бы это еще было на пользу дела. Но ведь вся жизнь страны расстраивается, правительственный механизм разлагается, повсюду хаос и недовольство, и прежде всего страдает армия – не тыловая (она себя не забывает), а сидящая в окопах и испытывающая лишения из-за тыловых трений. Вообще творится что-то неладное. И Совет министров, и мы – отдельные министры попали в какое-то странное положение перед Ставкой. Это учреждение призвано руководить военными действиями и бороться с врагом. А между тем оно проникает во всю жизнь государства и всем желает распоряжаться. Из Ставки нам даются предначертания и повеления, которые мы обязаны выполнять чуть ли не беспрекословно. Сегодня наш председатель огласил рескрипт из Ставки, в котором нам даже объявляется чуть ли не выговор за бестактность. Всякому распространительному толкованию военной необходимости есть предел. Пора покончить с подобными недоразумениями. Иначе нет возможности нести возложенные Его Величеством ответственные обязанности. Если обратиться к Положению о полевом управлении, то мы не найдем там законных оснований для того, что сейчас творится. Этому узаконению неизвестны термины повеление и рескрипт. Там просто говорится о непосредственных сношениях главнокомандующего с министрами и главными начальниками отдельных ведомств. Случайность личного положения не может менять существа закона».
А. В. Кривошеин:
«Нельзя забывать, что Положение о полевом управлении составлялось в предположении, что Верховным главнокомандующим будет сам император. Тогда никаких недоразумений не возникало бы, и все вопросы разрешались бы просто: вся полнота власти была бы в одних руках. Но, конечно, раз Положение о полевом управлении применяется при иных условиях, то в него должны быть внесены те изменения и поправки, которые подсказываются потребностями дела. Как бы ни был гениален начальник штаба Верховного главнокомандующего, но ведь не может же он заменить собой и Совет министров, и вообще весь аппарат правительственной власти в Российской империи».
И. Л. Горемыкин:
«Господа, обращаю ваше внимание на необходимость с особой осторожностью касаться вопроса о Ставке. В Царском Селе накипает раздражение и неудовольствие против великого князя. Императрица Александра Федоровна, как вам известно, никогда не была расположена к Николаю Николаевичу и в первые дни войны протестовала против призвания его на пост главнокомандующего. Сейчас же она считает его единственным виновником переживаемых на фронте несчастий. Огонь разгорается. Опасно подливать в него масло. Бог знает, к каким это может привести последствиям. Доклад о сегодняшних суждениях Совета министров явится именно таким огнем. Я бы считал необходимым отложить разрешение вопроса о взаимоотношениях и хорошенько его еще раз обдумать».
Согласно с мнением председателя, вопрос перенесен на следующее заседание, причем управляющему делами Совета министров И. Н. Лодыженскому предложено изготовить справку об относящихся к этому вопросу постановлениях Положения о полевом управлении, а также о различных случаях, в которых сказывались последствия отсутствия надлежащей согласованности действий Ставки с общим направлением правительственной политики.
В конце заседания был заслушан текст заявления, с которым председатель Совета министров должен был выступить в Государственной думе при возобновлении ее занятий 19 июля 1915 года. Текст этот, выработанный при участии главным образом А. В. Кривошеина, почти не вызвал замечаний и был одобрен с незначительными редакционными исправлениями. Прения возникли только по отделу, касающемуся Польши. Этот отдел был изложен в следующих выражениях: «Для программных речей по общей политике теперь, по нашему убеждению, не время. Работа по улучшении мирных условий русской жизни впереди, и она будет совершена при вашем непосредственном участии. Я считаю своим долгом сегодня же коснуться только одного вопроса, стоящего как бы на грани между войной и нашими внутренними делами: это вопрос польский. Конечно, и он во всей своей полноте может быть разрешен только после окончания войны. Теперь Польша ждет прежде всего освобождения ее земель от тяжкого немецкого гнета. Но и в эти дни польскому народу важно знать и верить, что будущее его устройство окончательно и бесповоротно предопределено воззванием Верховного главнокомандующего, объявленным, с высочайшего соизволения, в первые дни войны. Рыцарски благородный, братски верный польский народ, стойко переживший в эту войну бесчисленные испытания, вызывает к себе в наших сердцах глубочайшее сочувствие и ничем не омраченную дань уважения. Ныне государь император высочайше соизволил уполномочить меня объявить вам, господа члены Государственной думы, что Его Величеством повелело Совету министров разработать законопроекты о предоставлении Польше по завершении войны права свободного строения своей национальной, культурной и хозяйственной жизни на началах местной автономии, под державным скипетром государей российских и при сохранении единой государственности».
Против слова «местной» в приложении к «автономии» решительно высказался П. А. Харитонов, находя, что всякая вообще автономия не может быть иной, как местной. Следовательно, это слово, произнесенное в законодательном учреждении главою правительства, должно будет обратить на себя внимание и породить подозрения, что оно поставлено не без умысла и является лазейкой для последующих истолкований. Точку зрения Государственного контролера разделили все прочие члены Совета, и автономия Польши была обещана без какого-либо прилагательного.
Воспользовавшись тем, что беседа коснулась польских дел, С. Д. Сазонов выступил с предложением разрешить вопрос о даровании Польше автономии высочайшим манифестом, не ожидая Думы, ввиду событий на фронте. Министр иностранных дел развивал свою мысль с особою горячностью и даже страстностью. «Такой акт произведет отличное впечатление на наших союзников, которых огорчает неуверенность и колебания нашей политики в отношении поляков. Поляки же увидят, что Россия, вынуждаемая переменой военного счастья временно покинуть врагу польские земли, не перестает заботиться о братском народе и подготовляет для будущего условия справедливого сожительства. Манифест надо издать немедленно. Он должен быть расклеен на стенах Варшавы перед уходом оттуда наших войск. Поляки устали ждать, начали извериваться в порожденных воззванием великого князя надеждах. Императорский манифест поддержит эти надежды и не даст обратиться симпатиям к немцам, которые, со своей стороны, готовы на все, чтобы подкупить поляков. Я убежден, что подобным актом мы, уходя из польской столицы, оставим за собою тысячи расположенных к нам людей и создадим для немцев далеко не благоприятную местную атмосферу».
Предложение С. Д. Сазонова вызвало единодушный отпор в среде Совета министров. У меня записано: «Общий шум. Все говорят сразу. Можно разобрать только отдельные возгласы. Акт недопустимой трусости (Кривошеин). Ни к чему не приведет, и никого не привлечем – немцы ответят провозглашением Царства Польского (Харитонов). Недостойно великодержавия России (Рухлов). Поляки мечтают о независимости и автономия их не удовлетворит (Хвостов).
Вопрос исчерпан заявлением И. Л. Горемыкина:
«Я не считаю себя вправе подносить к подписанию государя и скрепить акт, касающийся единства и будущего строя России. Это не есть вопрос военной необходимости и должен быть разрешен в порядке нормального законодательства. Если поляки захотят поверить искренности правительства, то для них будет достаточно и моего заявления в Думе от имени государя императора».
«К тому же, – добавил А. А. Поливанов, – едва ли хватит времени для осуществления такой меры. Дни Варшавы сочтены…»