Тяжелые дни. Секретные заседания Совета министров
Шрифт:
Моя запись кончается заметкой: «За все время войны не было такого тяжелого заседания. Настроение больше чем подавленное. Разошлись словно в воду опущенные. Что-то придется переживать дальше. Российское авось вывозило и в худшие времена. Бог не выдаст – немец не слопает».
Заседание 24 июля 1915 года
В течение недели не было обычных заседаний. Происходили совещания в министерском павильоне при Государственной думе и собрания отдельных министров у председателя Совета. Я был все время нездоров. О происходившем кое-что рассказывали мне И. Л. Горемыкин и И. Н. Лодыженский. К сожалению, я тогда же не записал их сообщений. Поэтому, придерживаясь правила излагать только то, что имеется в моих заметках, перехожу прямо к заседанию 24 июля.
«Общее положение на фронте по-прежнему безотрадное. Немцы наседают, не встречая почти никакого сопротивления. В обществе назревает тревога. Кое-где начались беспорядки среди призывных и в местных гарнизонах. Определенно обнаруживается, что Дума настроена непримиримо. Правительство не может ждать от нее поддержки. Население, подогреваемое печатью, смотрит на Государственную думу как на магическую исцелительницу от всех бед и несчастий. Из Ставки идут вопли о пополнениях и снарядах. Генералы все более начинают заниматься внутренней политикой, стараясь отвлечь от себя внимание и перенести ответственность на другие плечи».
«Настроение в Совете министров подавленное. Чувствуется какая-то растерянность. Отношения между отдельными членами и к председателю приобретают нервный характер».
Беседа началась с заявления А. В. Кривошеина, что к нему Ставкой предъявлено решительное требование об издании теперь же торжественного монаршего акта, возвещающего о наделении землей наиболее пострадавших и наиболее отличившихся воинов. Надел должен быть не менее 6–9 десятин. Фонд для этого – земли государственные и Крестьянского банка, но главным образом – отчуждаемые владения немцев-колонистов и неприятельских подданных.
«По этому поводу, – продолжал А. В. Кривошеин, – мною вчера получено от генерала Янушкевича письмо (В конце сентября 1917 года в Москве А. В. Кривошеин лично говорил мне, что это письмо у него сохранилось.) совершенно исключительного содержания. Он пишет, что «сказочные герои, идейные борцы и альтруисты встречаются единицами», что «таких не больше одного процента, а все остальные – люди двадцатого числа». Начальник штаба Верховного главнокомандующего утверждает, что, конечно, «драться за Россию красиво, но масса этого не понимает», что «тамбовец готов грудью стоять за Тамбовскую губернию, но война в Польше ему чужда и не нужна», что «поэтому солдаты и сдаются во множестве» и так далее. (К сожалению, все эти рассуждения читались с такой быстротой, что я успевал записывать только отдельные фразы). «Отсюда генерал Янушкевич приходит к заключению, что «русского солдата надо имущественно заинтересовать в сопротивлении врагу», что «необходимо поманить его наделением землей, под угрозой конфискации у сдающихся» и т. п. в том же лестном для предводимых Ставкой воинов тоне. «Героев надо купить», – полагает ближайший сотрудник великого князя».
Закончив передачу всех этих соображений, А. В. Кривошеин воскликнул: «Необычайная наивность или, вернее сказать, непростительная глупость письма начальника штаба Верховного главнокомандующего приводит меня в содрогание. Можно окончательно впасть в отчаяние. На фронте все рушится, неприятель приближается к сердцу России, а господин Янушкевич заботится только о том, чтобы отвести от себя ответственность за происходящее. В прочитанном мною письме особенно ярко проявляется это всегдашнее желание установить свое алиби. Со дня первых неудач из Ставки начали открыто во всеуслышанье кричать о недостатке снарядов и бездействии тыла. Неудачи продолжались – стали кричать, что тыл, вместо пополнений, посылает одних стариков, негодных к бою. Теперь наступила катастрофа – прибегают к опорочению всего русского народа. Все бездеятельны, все виноваты в том, что непрестанно бьют нас немцы. Только Ставка безгрешна, только она работает.
Сам же генерал Янушкевич – сплошное самоупоение, гений, преследуемый роком и людской несправедливостью. Чтобы самому возвеличиться, он готов порочить всех и каждого, даже тех, кто под его гениальным управлением безропотно умирает среди нескончаемых отступлений и непонятных неудач. Ведь если начало нехватать снарядов, то Ставка не могла не знать об этом; почему же, предвидя надвигающееся бедствие, начальник штаба не позаботился доложить своему главнокомандующему о необходимости изменить план войны, посоветоваться с ближайшими сотрудниками, а не забираться на карпатские выси. Почему сейчас, когда все летит вверх дном, не меняют плана, не ищут способов, чтобы противостоять врагу.
Французы мобилизовали гораздо более старшие возрасты, и их старички прекрасно сидят в окопах. Почему же наших не умеют использовать, а только кричат о покупке героев? Как генерал Янушкевич имеет мужество продолжать руководить военными операциями, когда он не верит в армию, в любовь к Родине, в русский народ? Какой сплошной ужас. Господа, подумайте только, в чьих руках находятся судьбы России, монархии и всего мира. Творится что-то дикое. За что бедной России суждено переживать такую трагедию? Я не могу больше молчать, к каким бы это ни привело для меня последствиям. Я не смею кричать на площадях и перекрестках, но вам и царю я обязан сказать. Я оставляю за собой право завтра доложить Его Величеству письмо генерала Янушкевича и высказать все, что я думаю об этом возмутительном письме». Все это было произнесено А. В. Кривошеиным с чрезвычайной страстностью, с захватившим всех подъемом. Видно было, до какой степени он взволнован, потрясен откровениями начальника штаба. После этого выступления у меня помечено: «Общее возмущение». Пришлось на несколько минут уйти из заседания – вызвали по телефону.
Когда вернулся, услышал следующее:
П. А. Харитонов:
«Если Янушкевич думает покупать героев и только этим способом обеспечить защиту Родины, то ему не место в Ставке.
Пусть он ищет применения своим талантам в другом, более безопасном для России месте. Надо освободить великого князя от подобного сотрудника. Как бы не повторилась басня о пустыннике и медведе. Мы обязаны предупредить государя».
П. Л. Барк:
«Величайшая деморализация. К чему мы близимся с подобными военачальниками – ужасно подумать. Без того в финансовых кругах чувствуется тревога. За границей наше положение расценивается все хуже и хуже.
А тут еще ближайший и наиболее влиятельный сотрудник главнокомандующего проявляет признаки истерики».
Кн. Н. Б. Щербатов:
«В ответ на письмо генерала Янушкевича следовало бы послать ему ведро валериановых капель. Очевидно, у него расстройство нервов, и он нуждается в успокоительном. И при этом надо бы ему разъяснить (видимо, ему не понятны эти стороны человеческой души), что никто еще не покупал героев, что любовь к Родине и самоотвержение не рыночный товар. Как только могла в голову забраться такая мысль! Солдаты бегут, приведенные в отчаяние, а Ставка будет их уговаривать – не бегите, землицы получите. Какой позор и какое нравственное падение. Да вообще, дает ли себе отчет Янушкевич, что он предлагает не только с нравственной точки зрения, но даже с практической. Нельзя обещать несбыточное. Фактически невозможно наделить землей многомиллионную армию, так как, конечно, почти вся она или пострадала, или отличилась. Все равно всех не купишь – а горожане, рабочие и прочие! Не из одних же крестьян состоит предводимое Ставкой войско. Чем предполагает начальник штаба закупать геройство неземледельцев?»
С. Д. Сазонов:
«Я не удивлен этим позорным письмом. От господина Янушкевича можно ждать всего. Ужасно то, что великий князь в плену у подобных господ. Ни для кого не секрет, что он загипнотизирован Янушкевичем и Даниловым, в кармане у них. Они ревниво оберегают главнокомандующего от общения с внешним миром. В Ставке создалось средостение. До великого князя ничего не доходит. Его доверчивостью пользуются из карьерных расчетов. Смешно сказать, генерала Рузского, призываемого командовать целым фронтом и защищать столицу империи, не пустили к Верховному главнокомандующему, чтобы непосредственно испросить указаний, переговорить о предстоящих задачах. Его вызвали в Ставку, заставили чуть ли не целый час просидеть в приемной. К нему вышел генерал Янушкевич из великокняжеского кабинета и сухо объявил повеление сосредоточить все усилия на обороне Петрограда и немедленно отправиться к месту нового назначения. Это черт знает что такое! Благодаря таким самовлюбленным ничтожностям мы уже потеряли исключительно благоприятно начавшуюся кампанию и опозорили себя на весь мир. Что же, теперь нам надо примиряться с проигранной войной, покорно всовывать голову в немецкое ярмо. Из сообщенного нам Александром Васильевичем (Кривошеин) письма выходит, что, по мнению вершителя судеб Ставки, наши солдаты не могут сопротивляться, что надо приняться за формирование новой армии путем подкупа и заманивания будущих героев. Бедная Россия. Ничего у нее не остается. Даже ее армия, которая в былые времена наполняла мир громом побед и удивляла своим самоотвержением, и та оказывается состоящей из одних только трусов и дезертиров. Неужели же мы будем все время молчать, неужели у Совета министров не хватит мужества открыть глаза кому следует? В известной обстановке чрезмерная осторожность граничит с преступлением».
В итоге происходивших прений решено просить генерала Рузского, в качестве командующего защищающим Петроград фронтом, пожаловать в ближайшее заседание Совета министров для частного обмена мнений о положении на театре войны и о безопасности столицы. Собеседованию этому отнюдь не следует придавать официальный характер, дабы Рузский мог высказаться вполне откровенно и дать таким образом правительству материал для последующих действий. Рузский находится вне влияния Янушкевича, держит себя независимо и его отзывы могут отразить истинную, не обработанную заинтересованными штабами, картину и сущность происходящего в районе боевых столкновений. Затем надлежаще осведомленный Совет министров должен ходатайствовать о созыве заседания под высочайшим председательством и постараться открыть царю правду настоящего и опасности будущего.