Чтение онлайн

— И зачем только их вообще смазывают? — натужно кряхтела Вильма, рывками толкая перед собой строптивый кусок металла. — Тут все равно нечему ржаветь.

— Это деформационный сплав, — прорычал Эмиль в ответ. — Чуть-чуть перекосится, и на петли ляжет такое трение, что без смазки ты их не сдвинешь.

— И что, у вас с Радэком всегда все так сложно?

— Бывает. Но мы не жалуемся.

Когда люк поддался окончательно, освободив доступ к нише с маховиком, Вильме захотелось присесть. Еще один парадокс невесомости состоял в том, что непривыкшему к ней телу было сложно расслабиться. Природа создала человека зависимым от притяжения. Притяжение давало телу чувство стабильности и устойчивости, благодаря которому человек спокойно засыпал, не боясь посреди ночи улететь со своей постели и треснуться головой о потолок. Притяжение сохраняло удобную для отдыха позу, не позволяя конечностям разлетаться в разные стороны. Притяжение давало чувство уверенности и защищенности. Невесомость же делала человека слабее, и в некоторых случаях убивала. Вильма присела на край обшивки, но это ни капли не удовлетворило ее желание присесть. В невесомости «присесть» обозначало прижать свой таз к какой-нибудь поверхности, прочно пристегнув себя обоими фалами к противолежащим рымам. Технически она оказалась привязана к корпусу, и у нее появились надежные точки опоры, но теперь ей приходилось тратить усилия, чтобы фалы и внутреннее давление скафандра не завалили ее на спину, превратив в перевернутую черепаху. Она видела, как Эмиль повторяет те же движения, и пристегивает себя напротив нее, и она готова была поклясться, что стала свидетельницей грации и естественности вместо натуги и превозмогания.

Она редко проводила время с Эмилем, однако эти моменты ей нравились, как и сам Эмиль. Он был хорошим собеседником, и с ним всегда было приятно поболтать, но стоило Вильме увидеть его за работой, как его общество сразу же стало для нее некомфортным. Если бы в космосе кто-то ввел понятие классового разделения, то Эмиль был бы для нее чернью, которая работает двумя палубами ниже, выполняет более тяжелую и грязную работу, и при всем этом еще и получает более низкий оклад. Всю пропасть, разделяющую их зоны трудовой ответственности, Вильма ощутила так же болезненно, как и чувство, что ее мышцы живота вот-вот взорвутся, и на нее разом навалился накопленный стыд за все те моменты, когда она смаковала кофе в то время, как по ту сторону обшивки трудились две рабочие пчелы.

Существовало два вида капитанов. Первые дорожили дисциплиной, всегда держали дистанцию от своих подчиненных и ежесекундно всем своим видом напоминали, кто на корабле главный. На межзвездном коммерческом флоте в почете был второй вид — это люди, которые заслужили авторитет команды, вникнув во все рабочие процессы и четко осознающие, что происходит на нижних палубах. Вильма должна была стать именно такой, и лишь чувство, что все эти страдания пойдут ей на пользу, заставляло ее крутить заклинившее колесо полыхающими от забитости руками. Краем глаза она смотрела, как сбрасыватель лениво выползает из-под обшивки и медленно сталкивает сцепную головку с колотушки, и вся нерасторопность этого процесса причиняла ей боль. После десяти оборотов колеса подшипник заметно разработался, а после тридцатого оборота Вильме надоело считать обороты.

— Эмиль, помедленнее, — с тяжестью в голосе взмолилась она.

— Почему?

— У меня такое чувство, что ты крутишь маховик в одиночку, и я за тобой не успеваю.

— Разве это плохо?

— Мы должны крутить его вместе. Для этого я и здесь, помнишь?

— Если ты устала, то отдохни, — предложил он, упорно работаю руками. — Ты очень редко работаешь за бортом и так и не научилась экономить силы. Нет, ты не подумай, я тебя не виню, просто у каждого есть задачи, с которыми он справляется лучше других. Вот возьмем к примеру меня. Я проходил ускоренный курс навигации, но если вдруг ты куда-то исчезнешь, и я решу занять твой пост, то моих навыков хватит в лучшем случае для того, чтобы довести корабль до ближайшей планетарной системы по изогнутой траектории, и знаешь, что после этого будет? Мне придется звать на помощь, чтобы мне прислали настоящего штурмана, который сможет довести корабль до космопорта, не выбросив при этом за борт всю реактивную массу на дополнительные маневры….

— Эмиль…

— У нас на борту нет полной взаимозаменяемости, поэтому ты здесь лишь помощник, а не основная грубая сила. Строго говоря, я бы и без тебя справился, но, сама понимаешь, правила…

— Эмиль, хватит…

— Нет, давай уж поговорим начистоту, — оскорблено возразил он. — Ты знаешь, я как раз недавно размышлял над тем, что у нас поменяется, когда ты станешь капитаном, и пришел к выводу, что этому кораблю давно не хватает женской руки. Если тебе интересно мое мнение, то я безмерно уважаю Ленара, но ни в коем случае не хочу, чтобы ты на него равнялась. Будь собой, и тогда настроение всего коллектива наконец-то…

— Эмиль, довольно…

— Нет, ты послушай. Я хочу сказать, что на коммерческом флоте можно по пальцам пересчитать женщин, которые дождались капитанского кресла. Знаешь, почему? Говорят, что у женщин от природы меньше амбиций. Но ты ведь не такая, правда?

— Эмиль! — взревела Вильма, — Кончай!

Его скафандр замер на месте, ненадолго обратившись в статую.

— Я сказал что-то лишнее?

— Нет, ты сделал что-то лишнее, — Вильма оттопырила палец параллельно лучу своего фонаря. — Ты сбросил головку еще десять оборотов назад. Хватит.

— А, — усмехнулся он, слегка развернувшись к обнаженной колотушке. — Прости, не заметил.

— …и через девять месяцев рождается ребенок, — закончил Радэк.

Петре слушал его рассказ со слегка приоткрытым ртом, и дважды пытался перебить своего респондента, но поток слов шел с бескомпромиссностью товарного состава, сметающего все на своем пути. Радэк щедро поливал описания процессов техническими терминами и механическими метафорами, трижды делал торопливый судорожный вздох, страшась сделать слишком длинную паузу, и невольно приклеивался взглядом к объективу камеры, словно интересуясь ее мнением об услышанном.

Ему с самого начала не нравилась вся эта затея, но он не позволил себе от нее отказаться. Его стихия начиналась где-то за бортом, а заканчивалась в машинном отделении, где рядом есть лишь металл, керамика и Эмиль, способный моментально утолить любую жажду общения. Он давно привык к тишине, одиночеству и замкнутым пространствам, и с психологической точки зрения он был лучше других подготовлен к длительным космическим полетам. Он любил возиться с машинами, пристально изучая каждый мельчайший болтик, и для такого человека было противоестественно ощущать, что не он изучает машину, а машина изучающее смотрит на него своим стеклянным глазом, готовая передать свои воспоминания о нем миллионам зрителей. Положение усугубляло то, что на всем борту камера оказалась единственной машиной, требующей его присутствия. Один термоядерный реактор был отключен, проверен и давно обслужен, второй же, выражаясь сложным диалектом профессиональных техников «мурлыкал, как котенок». Термоядерные реакторы — сложные и потенциально опасные механизмы, которые требуют круглосуточный надзор кучи специалистов, но в дальнем космосе не было кучи специалистов. Вместо них был управляющий интеллект Марвин, который их всех заменял, и выполнял 98 % работы, необходимой для длительного автономного функционирования реакторов. Именно благодаря Марвину Радэк столкнулся с проблемой, которую человечество старательно избегало последние несколько веков.

Машина отняла у человека работу.

Чувство собственной бесполезности было одной из тех сил, которые толкнули Радэка на то, чтобы согласиться дать корреспонденту интервью, и даже к этому вопросу он предпочел подойти конструктивно. Он выстирал и выгладил свою форму, побрился, причесался, остриг ногти и даже взял у Вильмы немного тонального крема, чтобы замаскировать швы у себя на лбу. Петре тут же сказал ему, что это неестественное «пятно грязи» выглядит плохо, но Радэк настоял, что зритель не должен видеть производственные травмы. К тому моменту, как интервью началось, предвкушение дискомфорта отошло на второй план, и он начал воспринимать это как должное. Радэк должен был ответить на вопросы Петре, а Петре взамен ответит на вопросы Радэка. Это казалось более чем честным обменом.

— Вообще-то я спрашивал о несколько иных космических столкновениях, — разочарованно протянул Петре, дослушав рассказ до конца.

— Знаю, но что вы сильнее хотели показать зрителю: космонавта, который рассказывает о массовой гибели людей в космосе, или космонавта, который шутит и веселится? — Радэк натянул на себя фальшивую улыбку.

— Моя задача — показать зрителю просто космонавта. Радэк, если на вас смотрит камера, это еще не значит, что вы стали артистом. Будьте собой, и не пытайтесь идти напролом сквозь неудобные для вас вещи, а просто обходите их.

— Как скажете, — стряхнул он улыбку со своего лица. — Давайте продолжать.

— Расскажите, как вы развлекаетесь в свободное время?

— Не просто, — честно признался Радэк. — Читаем старые книги, смотрим старое кино, играем в настольные игры…

— А почему именно старые? — уточнил Петре. — Разве вы не можете себе позволить купить в порту что-то новое?

— Разумеется, можем, только в этом нет смысла. Человеку не дано оценить современные художественные произведения, если он сам не живет в этой современности.