Чтение онлайн

Впрочем, с момента Стояния на Угре великий князь времени зря не терял. Правда, нет абсолютно никаких оснований утверждать, что это «рука Москвы» достала хана Ахмата в его ставке на Северском Донце, ибо руки Ивана III потянулись совсем в другом направлении.

В 1485 г. он обвиняет своего бывшего шурина великого князя тверского Михаила Борисовича, что тот ссылается с Литвой. (Напомню, что Михаил трижды помогал своими полками великому князю — в походах на Новгород и во время Стояния на Угре. Как говорится, кормите крокодила — и, может быть, он съест вас последним.) Михаил бежит в Литву, а Иван Васильевич практически без боя захватывает Тверь — и первым делом учиняет розыск тверской казны. После он дважды воюет с литовским великим князем Александром (1492—1494 и 1500—1503) и продвигается далеко на запад от прежней московской границы, захватывает Чернигов, Стародуб, Новгород-Северский, Путивль, Рыльск и 14 других городов. Интересно, что после первой московско-литовской войны стороны заключают мир, который был скреплен браком великого князя литовского Александра с дочерью великого князя владимирского и московского Ивана Васильевича — Еленой. Однако через несколько лет война вспыхивает снова — якобы Александр Литовский принуждал Елену перейти в католичество, а также плохо обращался со своими православными подданными. Повод к войне — явное вмешательство во внутренние дела соседнего государства, едва прикрытое фиговым листочком борьбы за православие. К слову, вопрос о переходе католички Зои Палеолог в православие был решен безо всякого обсуждения со стороны «европейской общественности»; а в Великом княжестве Владимирском и Московском не было ни единого католического храма, но Литва никогда не использовала это как повод к войне. Впрочем, в выдумывании всевозможных «поводов» Иван III был непревзойденный мастак (вспомним оговорку новгородских дьяков, которая послужила поводом к упразднению Новгородской республики; или же случай с «сажением»). Читатели будут смеяться, но в 1512 г. вспыхнула очередная московско-литовская война, и опять причиной войны стало якобы принуждение вдовы (?!) литовского князя Александра, все той же Елены (т. е. сестры великого князя владимирского и московского Василия Ивановича) к католичеству. Кому понадобилось обращать вдову в католичество, осталось невыясненным…

С момента Стояния на Угре и до самой своей смерти в 1505 г. приоритетным направлением в международной политике великого князя было всемерное укрепление московско-крымских отношений. В 1480 г. именно крымский хан Менгли-Гирей, выполняя свои союзнические обязательства, напал на Подолье, чем отвлек польского короля (он же великий князь литовский) Казимира от совместного выступления против московского великого князя. Если говорить откровенно, один-единственный набег на «подольскую землю» не мог сорвать планируемый поход — если он, конечно, планировался, а не возник в воспаленном воображении летописцев или специально распускаемых слухах ордынских темников. Скорее, главной причиной «неприхода» Казимира стали внутренние неурядицы. Однако и этой соломинке великий князь был рад — он же в 1477 г. «немножко изменил» крестному целованию Менгли-Гирею, так как посылал послов к его врагу Джанибеку. Чувствуя себя несколько виноватым, Иван III в дальнейшем всячески способствовал крымско-московской дружбе. «Москвич и татарин — братья навек!»

В 1483 г. хан Менгли-Гирей снова совершает набег на земли Казимира — на сей раз опустошению подверглась Киевская земля. Из богатой добычи хан послал Ивану III в благодарность золотые потир и дискос из киевского Софийского собора (?!). В Типографской летописи сохранилось два сообщения об этом событии, написанные двумя разными людьми, — и по какой-то причине ни одно сообщение не было стерто. Оба сообщение представляют интерес с точки зрения восприятия события.

Первое, «…взять бысть Киевъ царемъ Менгилириемъ, Азигиреевымъ сыномъ, Кримскимъ, грехъ ради нашихъ. Зажгоша градъ с двоу странъ, и людни сторопилися, инии выбегоша, и техь Татарове поимаша, a ecu изгореша въ граде, а пана Ивана Хоткова, выбегша изъ града отъ огня, поимаша и съ собою поведоша и з женою и з детьми и архимандрита Печерскаго».

Второе, «…по слову великого князя Ивана Васильевича всея Руси прииде царь Менгирий Кримски и Перекопьскиа Орды съ всею силою своею и градъ Киевъ взя и огнемъ жжеглъ, а воеводу Киевскаго Ивашка Хотковича изымалъ, а иного полону бесчислено взя и землю оучиниша пусту Киевскую, за неисправление королевское, что приведе царя Ахмата Большиа Орды съ всеми силами на великого князя Ивана Васильевича, а хотячи разорити крестьянскую вероу».

Как видим, первое сообщение написано в стиле поздних летописей Киевского периода. Автор горестно сожалеет о сожжении древнего русского города Киева, чувствует даже некую свою личную (?!) вину («грехъ ради нашихъ»), ибо понимает, что набег сей совершен в согласии с великим князем владимирским и московским (хотя и не говорит об этом прямо) — и пусть его собственного мнения великий князь не спрашивал, его это смущает.

Второе сообщение написано монахом новой, московской формации. Он не только не скрывает, что набег совершен по просьбе великого князя, — его фраза построена так, что может создаться впечатление чуть ли не о прямом приказе великого князя крымскому хану о совершении набега: «…wo слову великого князя Ивана Васильевича». Пафос («всея Руси») второго летописца трагикомичен — великому князю «всея Руси» еще не принадлежат ни Тверь, ни Рязань, ни Псков, ни Витебск, ни Смоленск, ни Киев, ни Владимир-Волынский, ни Галич, ни Минск; при этом по «слову» великого князя «всея Руси» сжигается древняя столица этой самой Руси. Но, по мнению второго летописца, киевляне, как подданные, несут солидарную ответственность «…за неисправление королевское, что приведе царя Ахмата Большиа Орды съ всеми силами на великого князя Ивана Васильевича». К сожалению, у второго летописца отсутствует не только христианское милосердие, но и логическое мышление (по его собственной логике теперь уже Москва и москвичи могут подвергнуться литовскому нападению за «неисправление» великого князя, который привел хана Менгли-Гирея), и даже чувство юмора (образ хана Менгли-Гирея, ведущего в плен архимандрита Печерского, как радетеля за «крестьянскую вероу» — это уже пародия на эту самую «крестьянскую вероу»)…

Но московско-крымский союз не ограничивался только «словами» великого князя об опустошении земель Великого княжества Литовского. Отнюдь!

В 1486 г. Иван Васильевич приютил двух мятежных братьев (князю ли московскому не знать о подобных ситуациях) крымского хана Менгли-Гирея — Hyp-Дав лета и Хайдара, — чем пособил самому крымскому хану. «Приютил» — именно так можно оценить поставление Нур-Давлета касимовским царем. В своем письме Менгли-Гирею Иван Васильевич III писал, что он содержит его братьев «Нардоулата и Айдара с немалым убытком для казны своей»у т. е. подчеркивает, что он оказывает услугу крымскому хану.

А в 1491 г. великий князь Иван Васильевич отправляет свои войска (вместе с казанцами) в поход на Волгу, в то время как ханы Большой Орды отправились в поход на Крым. «..Тоя же весны, месяца маиа, прииде весть к великому князю Ивану Васильевичю, что идоуть Ординские цари Сеить Ахметь, Шиг Ахметь с силою на царя Мингирея Кримского: Князь же великий на помощь Крымскому царю Менгирею отпу стиль воеводь своихь в поле подь Орду, князя Петра Микитича Оболенского да князя Ивана Михайловича Оболенского, да с ними много детей боярскихь двора своего, да и Мердооулатова сына царевича Салтыгана съ оуланы и съ князи, съ всеми казаки послалъ вместе же съ своими во-водами, а Казанскому царю Махметяминю велель послати воеводь своихь с силою вместе же сь царевичемъ и с великого князя воеводами, а князю Андрею Васильевичю и князю Борису Васильевичю, братьи своей, велель послати своихь воеводь съ силою вместе же съ своими воеводами. И князь Борись Васильевичь воеводу своего послаль с великого князя воеводами, а князь Андрей Васильевичь воеводы и силы своея не послалъ. И снидошяся вместо великого князя воеводы съь царевичемь Салтыганомь и с Казанского царя воеводами, съ Абагиь Оуланомь и с Бурашь Сеитомъ в поли. И КНЯЖЬ Борисовъ воевода туто же ихъ наеха. И поидоша вместе подъ Орду. И слышав же цари Ординские Сеит Ахметь и Шиг-Ахмать силоу многоу великого князя в поли и, оубоявшися, возвратишяся отъ Перекопи. Сила же великого князя възвратишяся восвояси безъ брани».

Как видим, до военного столкновения не дошло, но этим демаршем великий князь спас своего союзника от неприятностей и отдал долг за помощь при Стоянии на Угре.

А вот брату Андрею Большому отказ от участия в походе вышел боком. На следующий год великий князь пригласил брата в гости, а потом приказал схватить брата Андрея и его сыновей и заточить в темницу. Типографская летопись так объясняет поступок великого князя: «…князь великий Иванъ Василъевичъ всея Руси сложи съ собе крестное целование братоу своему князю Андрею Василъевичю за его измену, что онъ изменилъ крестное целование, думалъ на великого князя Ивана Васильевича, на брата своего на старейшаго, съ братьею своею, (ъкняземъЮръемъиськняземъБорисошисъкняземъАндреемъ, да к целованию ихъ привелъ на томъ, что имъ на великого князя, на брата своего старейшаго, стояти содного, да и грамоты свои посылалъ в Литву къ королю Казимеру, одиначася с нимъ на великого князя, да и самъ з братомь своимъ со княземъ Борисомь отьежжалъ отъ великого князя, да посылалъ грамоты свои к царю Ахматоу Болшиа Орды, приводиша его на великого князя на Рускую землю ратью, да с великого князя силою на Ордынского царя воеводы своего и силы не послал, а все то чиня измену великомоу князю, престоупая крестное целование».

Конечно, главная вина Андрея Большого перед великим князем была в том, что он продолжал жить «по-удельному», как самостоятельный, независимый князь. Обвинения же в государственной измене выглядят притянутыми за уши, а связь с ханом Ахматом, двенадцать лет как почившем в бозе, надуманной (и не потому, что Андрей Большой не мог сговориться с Ахматом вообще, а потому, что сам ход событий в 1480 г. в таком случае проходил бы по другому сценарию). Интересно, что Борис Волоцкий, тоже участвовавший в мятеже 1480 г. (и даже бывший его инициатором!), но вовремя признавший верховенство старшего брата, ни в каких таких шашнях с Ахматом обвинен не был.

Но все же даже по меркам Средневековья Иван III поступал чересчур круто. И когда Андрей Большой умер в темнице, Ивану III пришлось разыграть скорбь и плач по брату. Правда, винился великий царь не в том, что вероломно заточил брата, а только в непредумышленной смерти оного в темнице.

Зато об укреплении крымско-московских отношений великий князь Иван Васильевич не забывал, в буквальном смысле этого слова, до самой смерти. За 16 дней до своей кончины великий князь якобы говорил крымскому послу: «…чтобы и меня для учинил так, при мне бы сына моего Василия учинил себе прямым другом и братом, да и грамоту бы ему свою шертную дал, а мои бы то очи видели. Зоне же царь ведает сам, что всякий отец живет сыну…»

Но со смертью великого князя крымско-московские отношения потихоньку начали ухудшаться. В1510 г. в Москву с дружественным визитом прибыла жена Менгли-Гирея, «царици Нартарсана», которая потом «…поиде къ Казани къ сыну своему царю Махметъ Аминю Казанъскому». В 1512 г., также транзитом через Москву, она уехала в Крым, вместе с московским послом Михаилом Тучковым.

Но «…шов же весны приходили Крымскаго дети на оукрайноу, на Московские, плениша волости Воротынские и Одоевские и Коломноу и Вълокь».