Чтение онлайн

— Ну, мама! — рассмеялась Кристина. — Эдак я никогда замуж не вышла бы. Не оставаться же мне старой девой?!

— Сохрани бог! — вздохнула примирительно мать. — Только помнить надобно, что выбираешь один раз, а потому выбирать нужно с оглядкой. Потом жалеть поздно будет!

— Я-то уж точно не пожалею, мама! — сказала Кристина и зарылась горящим лицом в прохладную перину. Она жадно вдыхала ее аромат и вдруг тихо, тоненько всхлипнула, прижмурив глаза. Этот вздох, истомный и жалостный, поверг мать в слезы. Она протянула руку, погладила дочь по волосам и лишь озабоченно покивала седеющей головой. Больше она не сказала ни словечка.

В те дни часто заходила к Кристине погрустневшая Ганка Коларова.

— Не пишет? — спрашивала она о Валенте.

— Один раз отозвался, — поясняла Кристина, — тотчас, как уехал, но с той поры — ни словечка. Возни с учебой много, а денег мало. Знаешь ведь — за письмо платить надобно. Да он на рождество точно приедет, не волнуйся…

— Только на рождество? — ахнула Ганка. — Ведь до Кежмарка — рукой подать!

— На один день — расчета нет!

— А вот и есть!

— Школа — это школа, моя милая!

А пока Ганка терзалась, не забыл ли о ней в недалеком Кежмарке Валент Пиханда, озорница Гермина Гадерпанова зря времени не теряла. Написала Валенту письмо и тем совсем сбила его с толку. Сообщала, что в женской школе не могут нахвалиться ее знаниями немецкого, основы которого он преподал ей. Выражала надежду, что начатые занятия они будут продолжать и в предстоящие каникулы, а потом не постеснялась написать буквально так: «Наш любовный диалог по-немецки застрял на полпути. Надеюсь, Валент, что с твоей помощью научусь слово «любовь» склонять во всех падежах!» Этот Герминин вызов жег обе ладони Валента, в которых он по нескольку раз на дню держал ее письмо. С одной стороны, его злила дерзость Гермины, с другой — ее бесстыдство приятно щекотало нервы. «Сука, ну сука», — шипел он яростно. «А вот возьму и обесчещу ее», — решил он погодя. «Нет, нет, — возражал он самому себе, — к этому недоноску, к этой горбунье я никогда не притронусь!» В смятении, однако, он забывал о своих домашних, о Ганке и едва успевал учиться. Его неустанно терзал вопрос: написать ей или не написать?! «Нет, — давал он себе клятву, — не напишу и этим накажу ее». Но, наказывая Гермину, он не заметил, как начал любить ее.

После богоявленья прошумела не одна, а сразу четыре свадьбы. Корчмарь Арон Герш закрыл на неделю свой постоялый двор и с женою Рахелью, дочерью Мартой и остальными домочадцами отбыл в Жилину. Он отдавал замуж свою красавицу Марту за местного торговца Вайцика. А воротившись через неделю домой, поведал истосковавшимся по выпивке мужикам, как было дело в Жилине. Марта, говорил он, счастлива и потихоньку, хотя и не без охоты, свыкается с городской и супружеской жизнью. Ни плакать, ни смеяться, однако, ей некогда, потому как работа в Вайциковой мануфактурной лавке занимает ее с утра до вечера. Гибчане выслушали заботливого корчмаря, выпили даровое угощение и, похоже было, поверили Гершовым словам о дочернем счастье. Но молодой Йозеф Надер стал попивать. Он не злобился на корчмаря, не бранил его, лишь все дни до самого рождества просиживал в корчме и временами жалобно плакал. И скорей для себя, чем для других, то и дело выкрикивал: «Вот доберусь до Жилины, подпалю из конца в конец и Марту назад привезу!» Но поскольку он твердил это уже две недели, корчмарь Герш успокоился. Иной раз даже сжаливался над ним и безвозмездно угощал палинкой. А как-то раз Йозеф Надер схватил его крепко за руку, заглянул в глаза и шепнул на ухо: «Отец, ребенок, что у Марты под сердцем, от меня!» Корчмарь Герш подсел тогда к Йозефу и вместе с ним расплакался. С тех пор они стали друзьями. Без шума на глазах изумленных земляков прошла свадьба Юрая Гребена и Стазки Дроповой. К свадьбе готовились недолго — недели хватило. Стазка решила напечь домашнего хлеба. В пекарнице уже с лета сохли поленья. Она замесила тесто, вздула огонь. Через минутку из печи послышался неистовый визг, остервенелое мяуканье и завывание. Стазка отворила печь и сквозь пламя и дым с ужасом увидела, что позади огня корчатся четыре кошки, невесть когда туда пробравшиеся. Что тут поделаешь?! А суеверная Стазка ничего и не делала. Кошки сгорели, Стазка в натопленную печь посадила десять хлебов. Подрумянились они любо-дорого. Свадебникам хлеб пришелся по вкусу, хотя и была у него жирноватая корка. Сама же Стазка к хлебу и не притронулась. После свадьбы родители подарили ей большую кафельную печь. Шестеро мужиков взялись переносить ее от Дропов в Юраев дом. Несли печь на коврах, а Стазка вокруг них радостно подпрыгивала. На полпути, однако, печь развалилась, и Стазка залилась слезами. Тогда Юрай Гребен-Рыба впервые держал на людях долгую речь. Он привлек Стазку к себе и ласково сказал: «Не плачь, моя хорошая, я поставлю такую печь, что весь дом обогреет. Лежанка будет большая — пятеро детей на ней уместятся… А захочешь, и две лежанки смастерю, чтоб и нам двоим было где поваляться. Уж такая будет печь, что как на Мартина [45] затопим, выстынет она лишь по весне. Ну, ну, не плачь, голубка моя!» Стазка смирилась, перестала плакать и с легким сердцем и восхищением погладила мужнины сильные руки. С той поры Гребену так понравилось говорить, что он стал играть в местном любительском театре. На его дубовых подмостках он с успехом выступал в пьесе своего земляка Якуба Грайхманна «Кто уплатит за штаны?», отмеченной Матицей Словацкой в году 1865 акциденцией в пятьдесят золотых. И хотя автор пьесу свою не очень высоко ставил, любителей это ничуть не тревожило. Брат и сестра Пиханды играли свадьбы в один день, но не сразу. До обеда выходила замуж Кристина за Матея Срока, после обеда женился Само на Марии Дудачовой. До обеда на свадьбе были гости, семья и друзья Матея Срока, после обеда эти же люди перемешались с гостями, семьями и друзьями Марии Дудачовой. Только гости, семья и друзья Пихандов пировали без передышки с утра до вечера. Кристина же была обязана следить — мать непрестанно напоминала об этом, — чтоб до обеда, на ее свадьбе, гости не съели всех пирогов. Половину полагалось оставить на Самову свадьбу. Но мяса было в достатке — старый Пиханда зарезал телочку, а Дудач и Срок добавили по паре откормленных баранов. Да еще все сложились на упитанного хряка. Палинку, вино и пиво привез на телеге корчмарь Герш. За два дня до этого Герш и Мартин Пиханда дегустировали напитки. И оба упились до зеленого змия, чего с ними — особенно с корчмарем — почти не случалось. Тут-то корчмарь и открылся в своей печали по дочери, отданной замуж в Жилину. Не хватало ее в доме, тосковал он по ней и боялся, как бы муж, чего доброго, не замучил ее. Вечером в канун двух свадеб прибыл из Брезно примаш Дежо Мренки со своим веселым оркестром. Только в третьем часу ночи вздремнули ненадолго. А Валент, тот вообще не спал. После обеда приехал поездом из Кежмарка и знай посиживал да равнодушно на всех и вся поглядывал. Не утешила его даже Ганка Коларова, которая сразу же, как только они остались вдвоем, укорила его: «Ты уже не любишь меня!» — «Люблю, люблю тебя, — отбивался он, — просто от занятий устал». Ганка, обидевшись, убежала, и Валент тут же вздохнул свободней — не надо было притворяться. Что-то стряслось с ним. Он-то понимал что, да не хотел себе в том признаться. И лишь после свадеб, когда в воскресенье вышел прогуляться в поле, у него вдруг точно пелена с глаз упала. В Гадерпановом саду в деревянной беседке он углядел Гермину в объятиях какого-то молодого человека. Было ли то объятие или молодые люди случайно оказались рядом — бог весть. «У, потаскуха, калека, ты еще будешь мне разум мутить!» — воскликнул он, вмиг отрезвев, и тут же Гермину возненавидел. А она, увидев, как он поспешно убегает от сада, стала громко звать его, но он не оглянулся. Обозленный, воротился домой. Брат Само как раз вручал своей молодой жене подарки, купленные на приработках в Мадьярах [46] . И Валент вдруг сильно затосковал по Ганке, но она, увы, не показывалась. Сидела дома, глядела в окошко и украдкой плакала. Ее мать грозно размахивала кулаками над головой дочери. «Этот-то никогда на тебе не женится, — выкрикивала она, — он только за нос тебя водит, а жениться и не подумает, побей меня бог, не женится, потому как будет хитроумный ученый пан. А такие паны — чем ученей, тем дурней! А мне, ей-богу, зять-дурак без надобности, будь он хоть трижды пан!» Ганка еще пуще расплакалась. Впрочем, хватит: больше на этих свадьбах и событиях вокруг них задерживаться не стоит, ведь свадьбы и сбор картофеля в осеннюю пору — два наиболее часто описываемых обряда в словацкой словесности и два наиболее излюбленных мотива художников, а следовательно — они достаточно знакомы. Однако, с милостивого позволения читателя, упомянем еще о судьбе вора Ошкары и на том покончим с ним. И хотя бы в двух словах о пассии Ошкары — о могучей девице Мракловой. Итак, вор Ошкара с той роковой минуты, когда за дружеским застольем с Йозефом Надером в корчме у Герша ощутил аппетит, губил себя едой изо дня в день и все больше толстел. Девица Мраклова беззаветно тратила на его пропитание денежки, которые нелегко наживала на венских и пештских улочках. Она покупала для Ошкары все, что только душа его желала. Ошкара так обленился, что и воровать перестал. Неутолимое чревоугодие приводило его на каждые крестины, на каждую свадьбу или поминки. Возникал он всюду нежданно. Без приглашения садился прямо к пиршественному столу, жадными пальцами хватал лучшие куски и, не прожевывая, заглатывал их. Когда кто-нибудь пытался спровадить его, он всегда одинаково убедительно защищался.

— А я ведь родня вам, — говорил он с улыбкой.

— Каким образом? — дивились хозяева.

— Родня я, да еще какая! — смеялся он вызывающе.

— Ну какая?

— А такая, что моей мамы бабушка и мать вашей бабушки были сестрами, а мой дед вашему деду был двоюродным братом во втором колене…

Его обрывали, но разрешали остаться и пировать со всеми. Когда Ошкара помер, о чем сейчас будет рассказано, в селе только диву давались, как этот вор и бродяга всех покумил. «Раз он был всем родня, — горевала на его могиле девица Мраклова, — и мы все должны породниться!» И на похороны к нему народу навалило тьма-тьмущая, словно каждый хотел убедиться, что он и впрямь помер. Покуда он жил, то к смерти был столь же близок, как и любой другой, а может, и чуточку ближе, но о том знал он один. С ним ведь какая ж беда приключилась: он уминал за обе щеки, пил и вовсю набивал брюхо, а вот выдавать из себя, ей-же-ей, ничего не выдавал. С каждым днем разбухал все больше, и одно лишь удивляло: как это он не лопнет. Да он и лопнул бы наверняка, кабы в конце концов его не прорвало. В один прекрасный день он стал опорожняться — тянулось это три дня, пока не опорожнился начисто. Тощал он прямо на глазах и чуть было не утонул в собственном жидком помете. Это действие так изнурило его, обессилило, что для поддержания жизни он выпил ушат палинки. Она вспыхнула в нем, и он испустил дух. Местный лекарь Байтак пришел осмотреть уже бездыханного Ошкару. Он лаконично засвидетельствовал смерть вора и должным образом утешил его любезницу — девицу Мраклову. Похоронили Ошкару честь по чести. После траурного обряда, когда все разошлись, могильщик принялся засыпать могилу. От первых же тяжелых комьев земли, упавших на гроб, Ошкара очнулся и давай в гробу грохать и шуметь. Перепуганный могильщик кинулся к доктору Байтаку, рассказал о случившемся и в отчаянии спросил:

— Что мне теперь делать, пан доктор?

— Вот тебе золотой — только засыпь его! — вынес решение доктор Байтак.

Могильщик воротился на кладбище и окрикнул все еще шумевшего в гробу Ошкару.

— Помолчал бы ты лучше, Ошкара, уж и без того вдосталь палинки нахлебался!

Он засыпал Ошкару, накидав над ним высокий бугор. Но еще до рассвета доктора Байтака хватил удар, а могильщик стал заикаться. На остатки сбережений девица Мраклова поставила на могилу вору достойный памятник. Ходила на кладбище часто, убирала могилу цветами, и однажды застал ее там старый Мартин Пиханда.

— Отчего ж ты одна тут? — удивился он. — Ты ведь дама!

— Ну и что? Разве дамы не бывают одни? — спросила девица Мраклова. — Я хочу быть одна!

И Мартин Пиханда немедля покинул девицу Мраклову, исполнив ее заветное желание.

Промелькнули годы: столько произошло перемен, хотя многое осталось по-прежнему. Кончалось девятнадцатое столетие, и по-над заросшей межой уже открывалось двадцатое. Тем временем умер учитель Орфанидес. За неделю до смерти Мартин Пиханда с сыном Само навестили его. Он лежал в постели, улыбаясь гостям. На столике у изголовья душисто пахли яблоки прошлогоднего урожая. Из одного вылез червячок, и Само незаметно раздавил его пальцем. Чуть погодя старый учитель разговорился:

— Берегите мой сад, после меня ведь ничего другого не останется. Основал я, правда, общество трезвенников, но, пожалуй, в нем-то как раз пьяниц с лихвой. Общество трезвенников — это еще не революция. На большее меня не хватило, хотя я и мечтал изменить мир, как мечтали многие. Но ни на один решающий шаг я не отважился. Страх одолевал меня, ибо все те, кто стремился изменить мир, нашли свою гибель. Спартак погиб в бою, остальных повстанцев распяли. Солунские коммунары еще в четырнадцатом столетии пытались изъять крупные поместья [47] и конфисковать имения богачей, но и их жестоко покарали. Заговор «равных» во Франции спустя несколько лет после Великой революции потерпел крах, и вождя Бабефа казнили за то, что он хотел установить диктатуру бедноты. Парижская коммуна погибла лишь потому, что ненадолго установила власть пролетариата. На кладбище Пер-Лашез пали последние коммунары. Да разве только они? Тысячи и тысячи борцов проливали кровь за лучший мир. А я трусил! Вслух говорить и то частенько боялся! Стыдно мне, дорогие мои, и жаль…

Учитель расплакался.

Само крепко сжал его руку и сам чуть не заплакал. Он чувствовал, как у старика дрожит рука, как он вздрагивает и порывается встать. Не сразу учитель успокоился. Они покинули его, лишь когда от усталости он задремал. Само Пиханда часто вспоминал слова учителя, не ведая еще, что через какой-то десяток лет они будут так много для него значить. А пока у него были иные заботы. Рождались дети, он работал в поле, а как оставалось время, уходил на стройку. Подавался в ближние окрестности — не далее Попрада, Микулаша или Ружомберка. И каждую неделю возвращался в свою семью, разраставшуюся не по дням, а по часам. Зарабатывал меньше, чем если бы вел кладку в Пеште или Вене, но покидать надолго семью не хотел. Однажды в субботу, когда он трясся в поезде из Ружомберка, к нему подсел веселый, словоохотливый, лучше его одетый паренек.

— Вы здешний? — заговорил тот с широкой улыбкой и протянул ему руку.

— Я — Пиханда, каменщик! — представился Само. — Из Гиб!

— Ян Анталик, вольный каменщик [48] ! — засмеялся парень.

— Разве есть в том какая-нибудь разница?! — удивился Пиханда. — Каменщик ли, вольный каменщик — все одно!

— Э, приятель, еще какая разница! — приподнял брови Анталик и сделался серьезен. — Станьте вольным каменщиком, тогда поймете!

— Простите, но мне на это плевать, — махнул рукой Пиханда.

— Ну и ладно! — ничуть не обиделся Анталик и снова улыбнулся. — Тогда станьте хотя бы атеистом! — вскричал он восторженно.

— А это еще что за чертовщина? — спросил Пиханда.

— Ваша правда, это почти чертовщина! — рассмеялся Ян Анталик. — Черт отрицает бога, атеист тоже. Перестаньте верить в бога, дружище! Освободитесь от тяжкого бремени, и с вашей души спадет скользкая, червячья и человека недостойная покорность. Станете свободным человеком! Слышите, свободным человеком! Сделайтесь атеистом!