Чтение онлайн

— Быстрее! Сейчас обвалится потолок!

Ваня толкает меня вперед, прямо в руки пожарному — я только успеваю ухватиться за его руку, как над моей головой раздается громкий треск. Обгоревшая балка перекрытия падает с потолка прямо мне на спину.

Ваня кричит что-то, не думая отталкивает меня в сторону — и принимает удар всей своей ногой. Он стонет глухо и падает прямо в дым.

Я кричу его имя, не помня себя, пожарные сразу бросаются к нему, густой дым закрывает все, я не вижу ничего, только вижу, как на его серой футболке быстро расплывается темно-красное пятно. Дым ветер выносит меня из дома на двор.

Я стою на голой земле, смотрю на второй этаж, который уже весь охвачен пламенем, огонь красит полнеба в красный цвет, ничего не видно сквозь дым. Только сирены пожарных машин, плач старушки, щелчки фотоаппаратов репортеров смешиваются в один громкий гул, который забивает уши.

Не знаю, сколько времени прошло. Наконец пожарные выносят носилки, они закрыты серой пожарной простыней, и с уголка медленно капает темно-красная влага. Я кидаюсь вперед, но полицейские останавливают меня, доктор держит меня за плечо, голос его тяжелый:

— Успокойтесь, пожалуйста, госпожа. Мы сейчас отвезем больного в больницу, ранение очень тяжелое, но мы будем делать все возможное.

Я замираю на месте, смотрю, как черный дым уходит в небо. Алексея уводят уже в наручниках, он проходит мимо меня и вдруг останавливается, поворачивается и улыбается мне — улыбка его страшная, злобная:

— Я же говорил. Ты никогда не получишь его по-настоящему.

Вся кровь застывает в моих жилах, ветер несет клубы дыма и пепла мимо моего лица, и я только тогда понимаю — вся я дрожу как осиновый лист. Далекий вой сирены скорой помощи становится все тише и тише, и остается только горящий дом, и я стою одна посреди двора. И до самого конца я не знаю — сможет ли он выйти из операционной живым.

(Конец седьмой главы)

Я сижу на холодном пластиковом стуле в больничном коридоре, холод дерет бедро, на одежде еще прилипли частицы пепла сгоревшей виллы, локоть я поцарапала, но даже не чувствую боли. Глаза мои приклеились к красной лампе над дверью операционной — каждая секунда тянется как год, так что сердце уже готово разорваться от ожидания.

Пожар наконец потушили, от виллы остался только обгорелый каркас. Полиция надела наручники на Алексея, он проходит мимо меня, останавливается, наклоняется к моему уху, дыхание воняет перегаром, голос липкий и злобный:

— Я же говорил, ты никогда не получишь его. Жди, он умрет, и ты все равно вернешься со мной домой.

Я не отвечаю ему, вся кровь застыла в жилах, я просто смотрела вслед скорой помощи, и бежала за ней до самой больницы.

Не знаю, сколько времени я просидела. В конце коридора раздались шаги — это Варвара, мама Вани, волосы растрепаны, прилипли к потному лбу, все лицо опухло от слез, она медленно доходит до меня и без слов падает на колени прямо передо мной.

У меня душа уходит в пятки от страха, я быстро тяну ее за руку, руки дрожат так, что не могу удержать:

— Тетя, встаньте скорее, что вы делаете, это же грех так!

— Я виновата перед тобой, я виновата перед Ваней, — слезы капают по морщинам прямо на мою руку, жгут меня, как огонь. — Я всю жизнь была обманута этим подонком, помогала ему мучить тебя и моего родного сына, я не человек, я прошу у тебя прощения…

Я кусаю губу, поднимаю ее, усаживаю рядом со мной, и слезы сами текут из глаз:

— Я не виню вас, он вас обманул, я действительно не виню.

Только сейчас я наконец поняла, сколько всего перенес Ваня за эти годы. Он уже давно знал, что Алексей потихоньку выводит активы компании Волковых, обворовывает семью, но он жалел маму, не хотел расстраивать ее, все эти годы молчал, ни слова не сказал никому. Он восемь лет терпел любовь в себе, терпел, что брат отобрал у него любимую, терпел, что все состояние уходит к брату — а в конце он все равно оттолкнул меня и сам принял удар падающей балки на себя.

Капитан полиции подходит ко мне для протокола, лицо его темнее тучи: он говорит, что Алексей в этот раз действительно сошел с ума — он не просто поджег дом, он еще заранее перерубил пожарную лестницу на стене. Он прямо хотел, чтобы мы все сгорели там, это уже чистое убийство, ему точно светит пожизненное. Еще они нашли, что он уже полгода как выводит все свои активы за границу, готовился сбегать после этого, а всю грязную работу оставил Ване.

Я закрываю глаза, сердце крутит ножом — значит, все было рассчитано им с самого начала. Даже то, что мы сгорим вместе в этом доме, было в его плане.

Не знаю, сколько еще прошло, наконец красная лампа над операционной гаснет.

Я подскакиваю сразу, ноги подкашиваются, я падаю на пол, Варвара подхватывает меня, мы вместе держим друг друга, не дышим, смотрим на дверь операционной.

Доктор выходит, снимает маску, на халате еще видны следы крови, наше сердце сразу поднимается к горлу.

— Операция прошла относительно удачно, ногу удалось сохранить, — доктор снимает перчатки, голос усталый. — Но больной потерял слишком много крови, во время операции была остановка сердца, сейчас его перевели в реанимацию, он еще не вышел из опасности. Переживет ли он ближайшие двадцать четыре часа — будет видно. Вы готовитесь к худшему, пожалуйста.

В голове у меня гудит, я прижимаюсь спиной к холодной стене, чтобы не упасть. Варвара уже не может сдерживаться и плачет вслух, ее крик разлетается по пустому коридору, бьет по моему сердцу, так что оно сжимается от боли.

За толстым стеклом реанимации я вижу Ваню — он лежит на кровати, все тело в трубках, лицо белое как бумага, дыхание такое слабое, что даже не видно, как поднимается грудь. Я поднимаю руку, прижимаю ладонь к холодному стеклу прямо против того места, где лежит его лицо, и слезы сразу льются:

— Ты же обещал мне, что после всего мы будем жить вместе в той вилле всю жизнь. Не обманывай меня, проснись… я еще жду, когда ты меня замуж возьмешь.

Небо стало совсем черным, всех родственников уговорили пойти отдохнуть, только я осталась сидеть на стуле у двери реанимации. Полицейский стоит на лестнице, не дает никому пройти — боятся, что у Алексея еще есть сообщники, которые захотят добить нас. Я так устала, что веки уже слипаются, но я не смею закрыть глаза — боюсь, что если я закрою глаза, я пропущу момент, когда он проснется.