Чтение онлайн

17 апреля 1918 г. Сегодня арестовали Николеньку. Надо же, нашелся кто-то подлый, донес о его возвращении. Слух о том, что приехали арестовывать молодого барина, разнесся по деревне моментально, и, когда Николеньку выводили, во дворе уже стояла толпа. Все были так накалены, что, скажи он хоть слово, завязалась бы потасовка. Николенька испугался жертв и решил ехать без сопротивления. Его увезли, а крестьяне составили петицию и поехали в город его вызволять.

20 апреля 1918 г. Прошение сделало свое дело, и Николеньку освободили, правда, с условием не покидать усадьбу. Тетя ходит по дому и твердит, что крестьяне нас любят. Maman раздраженно хмурится.

После ареста Николенька стал еще мрачнее. Он то сутками не выходит из кабинета, то вдруг исчезает на весь день. Домой является под вечер, весь в грязи, и тут же запирается у себя. Я наконец не выдержала и пошла к нему. Он лежал на диване и слушал Глинку. Я села рядом, взяла за руку: «Что с тобой?» Он поднял на меня полные муки глаза: «Места себе не нахожу. Меня не покидает чувство, что здесь хуже, чем на фронте. Там ты, по крайней мере, знал, кто враг. А здесь нет врага и ты не знаешь, что будет завтра». Я слушала и молчала. Утешить его было нечем. У самой на душе не лучше...

22 апреля 1918 г. Сегодня Николенька ездил в город. Воинская повинность отменена, все военные должны получить бумагу об отчислении от службы. Домой он вернулся белый от гнева. Начал рассказывать: «Мне выдали справку, что я уволен. Все, больше Родина во мне не нуждается! Взял я эту бумажку и подумал: не о таком окончании службы я мечтал, сидя на передовой в окопах. Нет, не о такой! Я думал, мы будем возвращаться с победой. Полки стройными рядами, с реющими знаменами торжественно войдут в город. Нас станут приветствовать люди. Они будут нам улыбаться, а над головой будет стелиться малиновый звон колоколов... А что оказалось на деле? Одним росчерком пера меня из защитника Отечества превратили в его врага! Меня заставили стыдиться своей офицерской формы, отобрали погоны и ордена, а взамен выдали нелепую бумажку. На улице каждый встречный провожает меня враждебным взглядом. Офицер! Враг! Бей его! Вот она благодарность Родины, за которую я честно проливал кровь!» Последние слова Николенька буквально кричал, выплескивая наружу накопившиеся боль и обиду. Это был вопль души, а я, ошеломленная, не знала, как ему помочь. Хотелось кинуться, утешить, но я понимала, что слова в тот момент казались лишними. Maman тоже хранила молчание, сидела в кресле, привычно держа спину, но бледность лица выдавала ее волнение. А Николенька, вдруг устыдившись собственной слабости, замолчал. Когда тишина стала совсем уж невыносимой, брат устало сказал: «Немцы наступают. Ждать их прихода я не намерен. Лучше уехать». – «Куда?» Голос maman звучал почти безразлично, но я слишком хорошо ее знала, чтобы в это поверить. «Буду пробираться на юг, там сейчас много русских офицеров.

24 апреля 1918 г. Сегодня явились из города национализировать имение. Новым управляющим назначен писарь из городской управы. Ни Николенька, ни maman не вышли, пришлось мне. Странный, нервный человечек. Не успел увидеть меня, как стал кричать. Я попросила документ, удостоверяющий его полномочия. Такового не оказалось, и я ключей не дала. Он принялся угрожать революционным трибуналом за саботаж, но я твердо стояла на своем, и он в конце концов уехал, пообещав вернуться с солдатами. Крестьяне услыхали о национализации и собрались во дворе на митинг. Требуют все немедленно разделить. Я, конечно, объяснила, что имение грабить нельзя, а они мне: «Это, барышня, не грабеж. Имущество у вас все равно отберут, так, чем городским отдавать, мы лучше его себе заберем». Так ни в чем их и не убедив, я вернулась в дом. Магпап и Николеньку нашла стоящими у окна. «Все слышали? – спросила я, без сил падая на кушетку. – Не сегодня, так завтра усадьба будет «экспроприирована» вместе с личными вещами». – «Все правильно! Нагими пришли мы в этот мир, такими и уйдем!» – горько рассмеялся Николенька. A maman, до того молча смотревшая в окно, повернулась в нашу сторону и приказала: «Николай, пройдем в кабинет. Нам надо поговорить. А ты, Мария, отправляйся к себе наверх».

Мы с детства привыкли безоговорочно ей подчиняться, неудивительно, что я поднялась и покорно покинула гостиную. Однако повиновение вовсе не означало согласие. Я догадывалась, речь пойдет о нашем будущем, и то, что меня до обсуждения не допустили, больно задело. Как со сходом разбираться, так я взрослая, а как мое же будущее обсуждать, так без тебя обойдемся! Несмотря на запрет, я не смогла усидеть в своей комнате. Выскользнув в коридор, на цыпочках пробежала до лестницы. Из боязни, что меня заметят, к перилам подходить не стала. Довольно долго стояла тишина, потом захлопали двери, послышался голос брата: «Не беспокойтесь, я скоро». Недоумевая, куда это он собрался на ночь глядя и почему покидает дом через боковую дверь, я кинулась к перилам. Брата увидеть не успела, зато разглядела maman. С озабоченным лицом она быстрым шагом пересекла вестибюль и скрылась из виду. Что-то происходило! Преисполнившись решимости все узнать, я сбежала вниз.

В кабинете было сумрачно, лампа горела только на столе. Усевшись в кресло сбоку от двери, я приготовилась ждать. Николенька явился, когда часы пробили одиннадцать. Увидев меня, он удивленно поднял бровь: «Ты что тут делаешь?» – «Что происходит?» – сердито поинтересовалась я, вскакивая с кресла. Николенька пожал плечами: «Не понимаю, о чем ты». – «О ваших с maman секретах! О чем вы без меня шептались?» – «Побойся Бога, Мари! Никаких секретов. Имение отбирают, maman обеспокоена будущим... Обсуждали отъезд в Москву». – «И поэтому ты ночью уходишь из дома! Где ты был?» – «В парке. Голова разболелась от духоты, и я вышел подышать воздухом». Его равнодушный тон меня возмутил: «Ты мне тоже не доверяешь? Ладно maman, она привыкла считать меня маленькой, но ты!» Я чуть не плакала от обиды, а Николенька взял мои руки в свои, крепко сжал их и с расстановкой произнес: «Я тебе доверяю. Полностью! Хочешь, докажу?» Я торопливо кивнула. Николенька оглянулся на дверь и понизил голос до шепота: «Это действительно важная вещь. Настоящая тайна. Под нашим домом есть подземный ход!» – «Откуда ты знаешь?!» – «В старых бумагах прочитал. Мы никогда не интересовались, что хранится в библиотеке, а там, между прочим, встречаются очень любопытные документы. Я, к примеру, нашел тетрадь нашего дальнего родственника Захара Говорова, где все это описано». – «Так вот где ты целыми днями пропадал и потом возвращался такой грязный! Ты лазил под землю!» – ахнула я. Николенька в знак согласия многозначительно кивнул. Боясь услышать отрицательный ответ, я умоляюще спросила: «Ну хоть что-то ты там нашел?» – «Хоть что-то»! – шепотом передразнил он меня. – Там клад! Ценности необычайной!» Даже в полумраке было видно, как смеются его глаза. Сообразив, что он все сочинил, чтобы меня подразнить, я выкрикнула: «Издеваешься?» – и, оттолкнув его в сторону, выскочила за дверь.

26 апреля 1918 г. Какой ужасный день! Как бы я хотела, чтоб его не было вовсе! Зажмуриться крепко-крепко, а потом открыть глаза... и все по-другому. Нет войны, нет революции, нет Макса. Разве о таком его возвращении я мечтала по ночам? Лучше бы он погиб на фронте! Я бы плакала, убивалась, но не было бы этой щемящей боли. Для меня он бы остался героем! Господи, что я говорю? Это ж грех великий – желать смерти другому! Нет, Бог ему судья! Пускай живет, но без меня!

А вечер начинался так спокойно! Няня накрыла чай в малой гостиной. Все собрались вокруг самовара. Сидели, беседовали. Няня вязала. Уютно трещали поленья в камине... Вдруг все смолкли и посмотрели на дверь. Я обернулась и обмерла. Макс! Живой Макс стоял в дверях и улыбался. В солдатской шинели, перепоясанный портупеей, в офицерской фуражке без кокарды. Сорвавшись со стула, кинулась к нему и уткнулась лицом в грудь. Шершавое сукно царапало щеки, пахло кожей, махоркой и еще чем-то, не понять. Макс крепко прижал меня к себе, шепча: «Что ты! Что ты! Успокойся!» Подняла к нему мокрое лицо: «Откуда ты? Почему так долго не писал?» Ответил, не выпуская из объятий: «Я здесь со своей частью». – «Частью? Какой частью? Все войска распустили!» Я ничего не понимала, и оттого стало страшно. «Частью особого назначения. Я теперь в Красной армии». Я вырвалась и отскочила в сторону: «В Красной... но отчего? Как же так?» – «Время такое, каждому приходится делать выбор. Я свой сделал. Мы слишком долго эксплуатировали свой народ. Пришло время искупать вину». – «Эксплуататоры – это мы?! – Я обвела рукой комнату. Застывшие, бледные, немые лица. – Мы?! Maman, Николенька, я?! Зачем же ты пришел к нам? К врагам, к эксплуататорам!» Макс поморщился: «Не кричи, Мари. Ты не понимаешь...» Я яростно затрясла головой: «Не понимаю! Я провожала тебя на фронт защищать Родину, плакала, ждала писем, а ты... Зачем ты вернулся?!» – «К жене». – «Не надо про это!» Лицо у Макса превратилось в маску. «Имение реквизируется, это вопрос нескольких дней. Здесь становится небезопасно, вам разумнее будет перебраться в Москву. Я привез документ, что ты жена офицера Красной армии, и денежный аттестат. В бывшем доме вам выделят комнату и не тронут». Он говорил совсем не то, что следовало. Мне страстно хотелось услышать другое, но я понимала, что этого он мне уже никогда не скажет. Захлебываясь слезами, я бросила ему в лицо: «Мне ничего от тебя не надо». – «Мари, успокойся, пройдет время, и ты меня поймешь. Я исполняю свой долг перед народом». – «Ты забыл свой долг!» Я даже не заметила, как Николенька появился в комнате. Белый, губы трясутся, лицо перекошено, руки сцеплены за спиной. «Не надо говорить о долге, Макс! Ты забыл его, как забыл присягу, которую давал государю и Отечеству. Ты и такие, как ты, развалили армию, привели к гибели великое государство. Но вам и этого показалось мало! Вы разожгли в народе безмерную ненависть к таким, как я! Помещик, дворянин? Ату его! Зачем?! Я бы отдал вам все добровольно!» – «Народ...» – начал Макс, но Николенька его перебил: «Я не виню народ! Его легко обмануть. Я виню предателей вроде тебя!»

Оцепенев от ужаса, я следила, как поднимается Николенькина рука с револьвером. Выстрел! Макс упал, а я кинулась к Николеньке и вцепилась в него так, что пальцы свело. Я трясла его и кричала: «Ты убил его! Я тебя ненавижу!» Потом перед глазами все поплыло, и наступила темнота... Очнулась я уже на кровати. Рядом сидела няня. Говорить было трудно, кружилась голова, но я спросила: «Макс?» – «Жив, жив! Успокойся!» – «А Николенька?» – «Убежал, ищут... Молчи, доктор запретил тебе разговаривать». После секундного облегчения, что с Максом все в порядке, меня захлестнуло чувство вины перед братом. Я предала его! Он и так мечется, чувствуя себя кругом обманутым, а тут еще я! Наговорила ему невесть что, не оставив сомнений, на чьей я стороне. И объяснить уже ничего невозможно. Николенька никогда не поверит, что кричала не я, а моя память о прошлом. Что сегодняшнего Макса я уже никогда не приму, он для меня чужой, просто из сердца его разом не вычеркнешь. Меня начал бить озноб, няня всполошилась и быстро влила мне в рот лекарство...

18 мая 1918 г. С постели вставать не велят, из комнаты не выпускают. Пишу лежа, со слов няни. Макса поместили в голубой спальне. Доктор уверяет, рана не опасная, нужен только покой. О Николеньке ничего не знаем, исчез. Никто не видел, как он выскочил из дома и куда делся. Из города приезжал уполномоченный разбираться с ранением. Макс сказал, что на него напали по дороге в имение. Уполномоченный, кажется, поверил, составил протокол «о попытке покушения на офицера Красной армии Максима Львова». Почему Максима? Выходит, он не только от нас отрекся, но и от себя? Имя переменил! Максимилиан звучит чересчур по-барски?

25 мая. О Николеньке по-прежнему никаких известий. Макс немного поправился и вчера отбыл в свою часть. Прощание вышло холодным. Провожала его только тетя. Ни maman, ни я из своих комнат не вышли. Днем были из земельного комитета, забрали бумаги на землю и усадьбу. Все, Ольговка больше не наша, и завтра мы уезжаем. Тетя с дядей решили поселиться в Сергиевом Посаде. Говорят, смутные времена лучше пережидать в глубинке. Что ж, дело их! А мы с maman отправляемся в Москву. Прошлое закрыто, начинаем жизнь с чистого листа!»