Чтение онлайн

– Сами не догадываетесь? – отозвалась я, откидывая крышку.

Внутри лежала тетрадь! Я осторожно достала ее и открыла на том месте, где была закладка. Пожелтевшие хрупкие листы были исписаны изящным, слегка вытянутым почерком. Чернила давно выцвели, и некоторые слова читались с трудом. В глаза бросилась дата: «12 февраля 1918 г».

«В округе неспокойно. До города несколько верст, а проехать их теперь целая проблема. На дорогах бесчинствуют дезертиры и мародеры...»

– Отдайте! – твердо произнесла Наташа и, шагнув вперед, вырвала тетрадь у меня из рук. – Раз дедушка спрятал, значит, не хотел, чтобы ее читали!

– Может, и так, только это было тогда, а теперь все переменилось, – ничуть не обидевшись, заметила я. – И будет лучше, если вы ее прочтете.

– Зачем?!

– Раз за ней охотятся, вы должны знать, что их привлекает. Успешнее будете сопротивляться.

Наташа поколебалась, потом с неохотой признала:

– Вы правы. Извините.

– Пустяки. Это все нервы, – равнодушно отозвалась я, потому что в тот момент меня интересовала только тетрадь.

Наташа уселась на диван, я примостилась рядом и, вытянув шею, заглянула ей через плечо.

«...Тетя волнуется, от Феликса уже месяц нет известий. Утешаю ее тем, что от Макса и Николеньки писем нет еще дольше.

Сегодня утром тетя приказала подать лошадей. Ре-, шила отправиться в город, послушать, что говорят. Вернулась поздно, встревоженная. Рассказывает, в городе идут обыски, на всех углах митинги, ораторы призывают жечь усадьбы.

20 февраля 1918 г. Проснулась в великолепном настроении. Такое солнце за окном, что хотелось плакать от радости. Самым серьезным образом! Как была, в ночной рубашке кинулась к окну, но тут вошла няня и все испортила. Принялась ворчать, что стою босыми ногами на полу. Не ушла, пока не заставила меня одеться.

От Феликса целых два письма. Сообщает, что пока жив и здоров. Тетя вся светится. Я за нее рада. Хотела бы и я также получить весточку от мужа или брата. Но от Николеньки вестей нет уже три месяца, а последнее письмо от Макса получили еще летом. Не так я представляла замужнюю жизнь. Сейчас смешно вспоминать те глупые фантазии! Наивная, не знала, что нас всех ждет! А ждала война, разлука с мужем через несколько месяцев после венчания, редкие письма и бесконечное одиночество.

28 февраля 1918 г. Идут разговоры, что с германцами мы уже вовсе и не враги. Я плохо понимаю, чем это нам грозит, но может статься война наконец закончится, наши близкие вернутся домой и все будет хорошо? Дядя Миша уверяет, что хорошо уже не будет.

В газетах публикуют один декрет за другим, их так много, что это сбивает с толку. Новая власть объявила, что желающим переменить фамилию и звание надо пожаловать в городскую управу и подать прошение. Зачем? Разве можно отречься от себя?

Maman не вышла к чаю, отговорилась головной болью, но, думаю, это из-за Николеньки. Отсутствие писем сильно ее беспокоит.

Весь день мы с maman занимались хозяйством, а когда стемнело, велели заложить лошадей и отправиться к Петрищевым. Подмораживало, скрипел снег под санями. У лошадей морды покрылись инеем. А колокольчик звенел так печально! В Глебовском было тепло и уютно. В гостиной пылал камин, и вся компания собралась около него. Софья Ивановна, как всегда, мила и внимательна. Мне нравится, что у них не говорят ни о хозяйстве, ни о политике. Последнее время, куда ни приедешь, везде одни и те же разговоры, а тут беседуют исключительно об искусстве. Петрищевы им живут. Куда ни глянешь, везде картины. И не мазня доморощенных художников, и даже не работы столичных живописцев, а шедевры. По рассказам Сергея Николаевича, его прадед скупал эти полотна по всей Европе. Он был страстным ценителем прекрасного и тратил огромные деньги на произведения искусства. В Глебовском витрины забиты старинным фарфором редкой красоты, а собрание холодного оружия вообще считается уникальным. У Софьи Ивановны и Сергея Николаевича уже нет тех средств, что были у их пращура, и новых приобретений они не совершают, но то, что им досталось в наследство, хранят бережно.

6 марта 1918 г. Газеты сообщают, мы сдаем один город за другим. Армии нет... С одной стороны немцы, с другой румыны... Что происходит – непонятно. Все мои мысли заняты Максом и Николенькой. Писем по-прежнему нет. Душа изболелась, одно утешение – няня. С ней можно и поговорить, и поплакать. Maman подобных разговоров не поощряет, и, если бы я не видела, как она постарела за последние месяцы, решила бы, что ей все равно. Не все равно, просто характер не позволяет проявлять чувства на людях. Она и от меня того же требует, только я куда как слабее и от жалоб удержаться не могу.

13 марта 1918 г. К обеду приехал сосед и рассказал, что сегодня в Глебовском крестьяне постановили имение отобрать! Бедная Софья Ивановна! Бедный Сергей Николаевич! Они столько сделали для своих крестьян – и вот какова благодарность! Сразу после обеда, который затянулся из-за разговоров, мы все отправились в Глебовское. Странно, но дом изменился. Кажется, темная туча опустилась на него. Хмуро смотрят лица с фамильных портретов. Погребально стучат часы, отсчитывая последние мгновения жизни замечательного дома. На вопрос о сходе Софья Ивановна пожала плечами: «Это не только у нас, в Покровском тоже был сход. И тоже постановили громить усадьбу». – «За что нам все это?» – со слезами воскликнула тетя, a maman сердито ответила: «За чрезмерную доброту нашу!» Они с тетей родные сестры, а как непохожи!

Дома нас встретила няня, которая уже давно поставила самовар. Тетя принялась рассказывать ей о поездке в Глебовское, няня слушала и кивала. Потом мы долго толковали о происходящем и решили готовиться к обыску. Тетя уверяет, что в нашей деревне схода не будет, крестьяне нас любят, но maman непреклонна.

24 марта 1918 г. Ночью вернулся Николенька! Мы уже легли, когда в дверь постучали. Няня страшно перепугалась и умоляла не открывать. Maman даже пришлось прикрикнуть на нее, чтоб прекратила причитать. Оказалось, Николенька! Обросший, худой, в солдатской шинели. Рассказывает, что бежал из Севастополя. Там два дня шла облава на офицеров, их вылавливали по всему городу. Кого расстреливали на месте, кого топили в море. Николеньку схватили на улице и сразу потащили во двор ближайшего дома, где уже стояло в ряд несколько человек. Когда солдаты начали целиться, он подумал, все, конец. Николенька всегда был отчаянным и тут решил рискнуть в последний раз. Сорвался с места, перемахнул через забор и бросился бежать между домами. Возникла суматоха, остальные пленные тоже кинулись кто куда. Конвоиры растерялись и не сразу ринулись вдогонку. Николенька ушел. Он долго пробирался к Москве, несколько раз его едва не схватили, но, слава богу, все обошлось и он дома. Возвращение было настолько неожиданным, что я не могла с собой справиться и все время плакала. Maman, напротив, казалась спокойной. Только по тому, как она смотрела на сына, как часто касалась его, можно было догадаться, что она взволнована. Спать мы отправились под утро и только из жалости к усталому Николеньке.

3 апреля 1918 г. Николенька очень переменился. Ничто не напоминает в нем того смешливого молодого офицера, которого мы провожали на фронт. Он забрал в свое распоряжение кабинет с библиотекой и практически их не покидает. Даже обед велит приносить туда! Библиотеку у нас не любят. Слишком мрачная. Тяжелые шторы, высокие, с книгами до потолка шкафы и ужасный запах пыли. А Николенька ничего этого словно не замечает! Целыми днями роется в старых бумагах, а по вечерам сидит в темноте. Ставит на граммофон своего любимого Глинку и, не зажигая лампы, лежит на диване.

Вот и сегодня я пила чай вместе со всеми, прислушивалась к доносившейся из кабинета музыке и чувствовала себя ужасно виноватой. Неожиданно в комнату вбежала взволнованная няня и сообщила, что Глебовское реквизировано. Днем прибыли красноармейцы и арестовали хозяев. Только их увезли, как крестьяне кинулись расхищать вещи. Тащили все, что только можно было унести, даже книги! Печи топить! «А картины?» Няня отмахнулась: «Кому они нужны? Искромсали и бросили!» Я испуганно ахнула, а она на меня напустилась: «О картинах она печалится! Да там теперь одни головешки! Эти басурманы дом подожгли!» Все за столом стали сокрушаться, наперебой жалея бедных Софью Ивановну и Сергея Николаевича, как вдруг в дверях возник Николенька. С самым вызывающим видом он вдруг заявил, что Петрищевы получили то, что давно заслужили! И ему их не жаль! Мы так растерялись, даже maman, что не смогли слова в ответ сказать, а он развернулся и снова исчез. Странно все это...