У истоков Черноморского флота России. Азовская флотилия Екатерины II в борьбе за Крым и в создании Черноморского флота (1768-1783 гг.)
Шрифт:
Однако тот же опыт обозначил и ряд серьезных проблем. Во-первых, для успешной организации и использования морских соединений обязательно нужна была яркая, самостоятельная личность, способная действовать нестандартно; во-вторых, этой личности крайне важно было предоставить возможность действовать свободно; в-третьих, нужно было найти тип судов, способных противостоять на Азовском и Черном морях турецкому флоту, использовавшему как гребные суда, так и линейные корабли. Последняя проблема настолько остро доминирует во всех материалах войны 1735–1739 гг., что создается впечатление ее непреодолимости. С одной стороны, военные лодки и боты имели весьма ограниченные возможности, а с другой — построить сколько-нибудь крупные суда, как казалось, не позволяли гидрографические условия Дона (особенно его дельты) и Таганрогского залива. Даже галеры, по мнению П.П. Бредаля и офицеров его флотилии, было очень сложно вывести из Дона в Азовское море. Проблемой являлось и определение места базирования судов на Азовском море.
Так что успешный опыт борьбы против Турции на море имелся, причем немалый. Более того, турок пока удавалось бить фактически только при стремительных и внезапных ударах с моря или при совместных действиях с суши и моря. Сугубо сухопутные мероприятия терпели неудачу: походы В.В. Голицына, первый Азовский поход Петра I в 1695 г. и его же Прутский поход 1711 г., наконец, походы Б.Х. Миниха и П.П. Ласси в 1736–1738 гг. Ну а то, что Азовский флот Петра I в итоге оказался дорогим и использовался недостаточно, еще не дает повода делать вывод о второстепенности морской силы.
Вернемся к событиям осени 1768 г. Итак, 25 сентября Турция объявила России войну. В свою очередь, Российский императорский двор 8 ноября (сразу по получении известий) обратился с декларацией ко всем европейским державам в связи с арестом своего министра в Константинополе A.M. Обрескова (Турция объявила войну этим действием). В ней, в частности, говорилось, что Екатерина II «противу истинной склонности своей» намерена употребить дарованные ей «от Бога силы в отмщение» и в доставление России «полного и публичного удовлетворения», чем было подчеркнуто, что Российское государство стало жертвой агрессии. {210} А 18 ноября того же года был обнародован уже манифест Екатерины II о начале войны с Оттоманской Портой. {211} , [56] На этом юридические формальности закончились.
56
В нем, в частности, говорилось: «К испытанной храбрости и мужеству о обыкших к победам войск наших имеем мы полную надежду, что они в сей новой и праведной войне противу вероломного неприятеля и врага имени Христианского углубят приобретенную поныне славу новыми подвигами и новыми победами».
Хотя, как мы отмечали выше, для России война оказалась несвоевременной, Екатерина II восприняла ее не только абсолютно спокойно, но и с большим оптимизмом. Более того, она, несмотря на сложное положение страны, с самого начала решила вести войну до победного конца, то есть до решения черноморской проблемы. Об этом говорит целый ряд фактов. Уже 4 ноября 1768 г. был создан Совет при высочайшем дворе. В его первый состав вошли генерал-аншеф князь A.M. Голицын, глава Коллегии иностранных дел граф Н.И. Панин, глава Военной коллегии граф З.Г. Чернышев, генерал-аншеф граф П.И. Панин, генерал-аншеф князь М.Н. Волконский, генерал-фельдцейхмейстер граф Г.Г. Орлов, генерал-прокурор князь А.А. Вяземский и генерал-фельдмаршал граф К.Г. Разумовский. Уже на первом заседании З.Г. Чернышев зачитал основные выводы из Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. и было принято решение вести войну против Турции только наступательную.{212} Более того, Г.Г. Орлов поднял вопрос о том, «не можно ли послать, под видом вояжа, в Средиземное море несколько судов и оттуда учинить диверсию неприятелю (курсив наш. — Авт.)».{213} Правда, как мы указывали выше, данный проект, скорее всего, начал рассматриваться еще в 1763–1765 гг., когда с разведывательными целями в Средиземное море совершил плавание фрегат «Надежда Благополучия», а греки на русской службе ездили в Грецию.{214} Но и в этом случае он нуждался в официальном оформлении, которое при любом раскладе и сделал Г.Г. Орлов 4 ноября, внеся указанное выше предложение на рассмотрение Совета. В результате проект был поддержан и правительство приступило к его реализации.
| Член Совета | Основная должность | Время участия в работе Совета |
| Граф Н.И. Панин | Глава Коллегии иностранных дел | 1768–1774 гг. |
| Граф Г.Г. Орлов | Генерал-фельдцейхмейстер | 1768–1774 гг. |
| Князь А.А. Вяземский | Генерал-прокурор | 1768–1774 гг. |
| Граф З.Г. Чернышев | Глава Военной коллегии | 1768–1774 гг. |
| Граф К.Г. Разумовский | Генерал-фельдмаршал | 1768–1774 гг. |
| Князь A.M. Голицын | Генерал-аншеф, с 1769 г. генерал-фельдмаршал | 1768–1774 гг. |
| Князь М.Н. Волконский | Генерал-аншеф | 1768–1769,1771–1774 гг. |
| Граф П.И. Панин | Генерал-аншеф | 1768–1769 гг. |
| Граф И.Г. Чернышев | Вице-президент Адмиралтейств-коллегий | 1770–1774 гг. |
| Г.А. Потемкин | Генерал-аншеф, вице-президент Военной коллегии | 1774 г. |
Для справки. Коснувшись вопросов организации Архипелагской экспедиции, нельзя не затронуть и проблему добросовестности современных историков, пытающихся «ввести в научный оборот» хорошо известные факты. Так, в книге «Балтийский флот в период правления Екатерины II» доктор исторических наук Г.А. Гребенщикова, чтобы обосновать свои претензии на введение в научный оборот того факта, что идею послать эскадру с Балтики в Архипелаг подал Григорий Григорьевич Орлов, вместо тщательного историографического анализа ограничивается полемикой с одним лишь Г.А. Саниным, приписывавшим данную идею Алексею Григорьевичу Орлову. Но есть ли у Г.А. Гребенщиковой основания для таких претензий?
Справедливости ради заметим, что публикация архивных материалов сама по себе является введением их в научный оборот, между тем «Архив Государственного Совета»,{215} на страницах которого фигурирует сделанное Григорием Григорьевичем Орловым предложение, был опубликован в 1869 г. и находится в целом ряде библиотек. Более того, данный факт как со ссылками на «Архив…», так и без них достаточно широко использовался отечественными историками. На него указывал крупный дореволюционный историк А.Г. Брикнер. В его книге «История Екатерины Второй», изданной в 1885 г., сказано: «Тотчас после разрыва с Турцией возникла мысль об архипелагской экспедиции. Григорий Орлов первый заговорил об этом проекте в Государственном Совете, настаивая на том, чтобы целью войны было свободное мореплавание на Черном море».{216}
А вот что писал об этом в 1900 г. видный историк флота В.Ф. Головачев: «Так же как многие другие смелые современные планы, мысль “Морейской экспедиции” всецело принадлежала нашему тогдашнему генерал-фельдцейхмейстеру графу Григорию Григорьевичу Орлову, — об этом очень определенно свидетельствует нам “Архив” нашего Государственного Совета».{217}
Указывают на данный факт и наши современники. П.В. Перминов в книге «Посол III класса» пишет: «4 ноября в десятом часу утра во дворец начали съезжаться вызванные специальными повестками члены Совета. Никита Иванович Панин вошел в приемный зал, когда все уже были в сборе. Ждали только Григория Григорьевича Орлова… Довольный тем, что последнее слово осталось за ним, Никита Иванович впоследствии и припомнить не мог, когда Орлов начал разговор о посылке российских судов в Средиземное море. Мысль о том, чтобы учинить туркам диверсию с островов греческого Архипелага, показалась ему настолько вздорной, что он только хмыкнул про себя: “Авантюрист” — и думать про орловское чудачество забыл. Однако уже через два дня, когда Совет собрался вновь, оказалось, что предложение Орлова о направлении экспедиции в Архипелаги было занесено в журнал прошедшего заседания…».{218}
В 1996 г. вышла в свет книга И.А. Заичкинаи И.Н. Почкаева «Екатерининские орлы»,{219} в которой на страницах главы, посвященной ГГ. Орлову, сказано: «В первую войну с Турцией Григорий Орлов не принимал непосредственного участия в военных действиях, но имел определенное влияние на весь ход кампании, находясь безотлучно при императрице. У него была определенная самостоятельная точка зрения о политике на Востоке, и по широте замыслов он был достойным предшественником князя Тавриды — Григория Потемкина. 18 ноября 1768 г. вышел манифест о войне с Турцией. Незадолго перед этим был утвержден Совет, в который вошел и Григорий Орлов. На первом же заседании под председательством самой императрицы Орлов предложил Совету: “Не можно ли послать, под видом вояжа, в Средиземное море несколько судов и оттуда учинить диверсию неприятелю, но чтоб сие сделано было с согласия английского двора”.{220} Императрица одобрила это предложение и разрешила составить план действия…».{221}
Наконец, в своей книге «Георгиевские кавалеры под Андреевским флагом», изданной в 2002 г., Н.В. Скрицкий пишет: «В России 4 ноября 1768 года на первом заседании Государственного Совета, созданного с началом войны, граф Г.Г. Орлов предложил послать отряд судов на Средиземное море, чтобы провести диверсию в тыл Турции».{222}
В завершение сравним цитируемый ГА. Гребенщиковой по архивным материалам текст, касающийся предложения Г.Г. Орлова, и опубликованный в «Архиве Государственного Совета» и «Рассказах по Русской истории». У ГА. Гребенщиковой, со ссылкой на РГИА, говорится: «не нужно ли послать под видом вояжа в Средиземное море несколько судов, а оттуда учинить диверсию неприятелю, но чтоб сие сделано было с согласия английского Двора». Между тем, как в «Архиве Государственного Совета» и «Рассказах по Русской истории» фигурирует: «не можно ли послать под видом вояжа в Средиземное море несколько судов и оттуда учинить диверсию неприятелю, но чтоб сие сделано было с согласия английского Двора».{223} Заслуживающих комментария смысловых отличий нет. Нам представляется, что тот путь, на который встала Г.А. Гребенщикова, не упомянувшая ни одной из вышеперечисленных работ, чтобы создать видимость собственного открытия, едва ли заслуживает положительной оценки.
О том, насколько решительными были шаги Екатерины II, ярко свидетельствуют ее письма сановникам. Вот что она, например, писала П.С. Салтыкову, сообщая о начале войны: «Возвратись первого числа ноября из Царского Села, где я имела оспу, во время которой запрещено было производить дела, нашла я здесь полученное известие о заарестовании моего резидента Обрескова в Цареграде, каковой поступок не инако мог принят быть как объявление войны; итак, нашла я за необходимое приказать нашему войску собираться в назначенные места, команды же я поручила двум старшим генералам, т. е. главной армии князю Голицыну, а другой — графу Румянцеву; дай Боже первому счастье отцовское, а другому также всякое благополучие! Если б я турок боялась, так мой выбор пал на покрытого лаврами фельдмаршала Салтыкова; но в рассуждении великих беспокойствий сей войны я рассудила от обременения по беречь лета сего именитого воина, без того довольно имеющего славы. Я совершенно уверена, что на кого из моих генералов ни пал бы мой выбор, всякий бы лучше был соперника визиря, которого неприятель нарядил. На начинающего Бог! Бог же видит, что не я зачала; не первый раз России побеждать врагов; опасных побеждала и не в таких обстоятельствах, как ныне находится (курсив наш. — Авт.)…».{224}
Еще более грозными были слова императрицы в письмах И.Г. Чернышеву — русскому послу в Лондоне. Так, в письме от 14 декабря 1768 г. значилось: «Туркам с французами заблагорассудилось разбудить кота, который спал; я сей кот, который им обещает дать себя знать, дабы память не скоро исчезла». А буквально через несколько дней (20 декабря) Екатерина II добавила: «Я нахожу, что, порешив с мирным трактатом, чувствуешь себя свободно от большой тяжести, которая давит собою воображение… Теперь же я спокойна, могу делать что хочу, а Россия, вы знаете, может в значительной степени, а Екатерина II также иногда воображает себе всякого рода испанские замки, и вот ничто ея не стесняет, и вот разбудили спавшего кота, и вот кошка бросилась на мышей, и вот смотрите, что вы увидите, и вот о нас заговорят, и вот мы зададим такого звону, какого от нас не ожидали, и вот турки побиты… и вот много болтовни, прощайте милостивый государь».{225} Наконец, известному французскому мыслителю Ф. Вольтеру она писала: «Не знаю, есть ли у Мустафы (султана. — Авт.) ум, но имею основание думать, что он говорит: Магомет, закрой глаза! Когда он хочет предпринять против соседей несправедливые войны, не имея к тому никакого повода. Если эта война будет успешна для нас, то я буду многим обязана Мустафе и его приверженцам, потому что они мне доставят славу, о которой я не помышляла».{226} Кстати, столь уверенное поведение Екатерины II, видимо, имело еще одну точку опоры — проведенные в 1762–1768 гг. реформы вооруженных сил.
Однако военные действия в 1768 г. так и не начались. Со стороны России это имело объективное объяснение: страна не была полностью подготовлена, только начинались сосредоточение сил и разработка планов. Этим же занималась и Турция, хотя она сама объявила войну и желала воспользоваться неготовностью России, чтобы достичь быстрых успехов. На деле же турки оказались не готовыми к открытию военных действий в 1768 г.{227} В итоге боевые действия открыл новый набег крымских татар в январе-феврале 1769 г. Он стал и последним их набегом на русские земли.
Таким образом, осень 1768 г. ушла на выработку планов на кампанию 1769 г. Турция планировала ярко выраженные наступательные действия. Турецкое командование, рассчитывая на помощь польских конфедератов, решило нанести главный удар из района Хотина на Варшаву, после чего действовать на Киев и Смоленск. Войскам крымского хана нужно было сковать русские войска, расположенные на Украине, а еще одна турецкая армия должна была нанести удар через Северный Кавказ на Астрахань. Для этого намечался десант в районе Азова.{228}
Россия также планировала наступательные действия, но пока более ограниченные по масштабу. Первая армия A.M. Голицына должна была овладеть Хотином и сорвать турецкое наступление. Второй же армии ПА- Румянцева предписывалось оказывать ей содействие. При этом Румянцев должен был как можно быстрее обеспечить занятие Азова (это было крайне важно для получения выхода из Дона и прикрытия фланга от возможного турецкого десанта). Оказывать ему содействие в этом предстояло создаваемой на Дону флотилии. Решение о необходимости занять Азов и участии в этом флотилии приняли еще 12 ноября 1768 г. А 9 января 1769 г. на Совете рассмотрели вопрос и об овладении Таганрогом.{229} Таким образом, при разработке своих планов Российское правительство с самого начала полностью использовало положения, вытекавшие из накопленного опыта русско-турецкой борьбы (здесь нужно отметить, что опыт Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. пристально рассматривался на целом ряде заседаний Высочайшего Совета в ноябре 1768 г.). Во-первых, главным театром военных действий против Турции для русской армии сразу же определили Балканский (Дунайский), а во-вторых, учредили Донскую экспедицию (Азовскую флотилию), первой и главной задачей которой стало содействие русским войскам в овладении Азовским побережьем и Крымом.{230} Последнее, таким образом, свидетельствует о постановке Россией цели занять Крым с самого начала войны, хотя в 1768 г. это и не было открыто сформулировано.