Чтение онлайн

Как теперь все более и более выясняется, особенно значительное место среди них занимали восточные балты: несколько больших и многочисленных племенных группировок, некогда владевших Верхним Поднепровьем, верховьями Окского бассейна и поречьем Западной Двины, родственных предкам современных национальностей балтийской (лето-литовской) группы — литовцев и латышей. В области Волго-Окского междуречья и на Севере в процесс формирования древнерусской народности были вовлечения целиком или частично многие финно-угорские племена: меря, мурома, весь, водь и др. Подобные же явления имели место и на юге страны — в Среднем Поднепровье и Прикарпатье, где восточные славянские племена на протяжении I тыс. н. э. близко сталкивались с остатками скифского, дакийского и сармато-аланского населения, а также с некоторыми тюркскими группировками.

Большая часть перечисленных племен включилась в процесс образования древнерусской народности еще «за границами истории». Русская летопись содержит некоторые сведения лишь о «перьвих насельницах» Белоозера, Ростова и Мурома — веси, мере и муроме, ассимиляция которых началась только в конце I тыс. н. э., когда процесс сложения древнерусской народности зашел уже далеко. В это же время утратили свое этническое лицо некоторые тюркские группировки на юге, по-видимому, очень незначительные. Все другие неславянские элементы слились с восточными славянскими группировками много раньше — в начале и середине I тыс. н. э., и об этом ничего не было известно составителям летописи. При изучении отдаленного периода в истории образования древнерусской народности основные данные черпаются из археологических и лингвистических материалов.

Роль неславянских группировок в образовании древнерусской народности была далеко не одинаковой и в целом не пассивной; процесс не сводился к простому поглощению их более многочисленным и сильным славянским населением. В той или иной мере все они вместе со славянскими племенами были создателями древнерусской народности и ее культуры.

Процесс образования народности шел, естественно, крайне неравномерно. Имелось множество конкретных причин, ускорявших или задерживающих его в тех или других местностях или пунктах.

На первых этапах очень большую стимулирующую роль сыграло славянское расселение. Но не только потому, что его неизбежным результатом была этническая чересполосица, а главным образом вследствие того, что оно происходило в период, когда первобытная экономическая замкнутость и обособленность начали разрушаться как в славянской, так и в неславянской среде. Разделение труда, ремесла и обмен — вот что связывало отныне людей значительно сильнее, чем старые родовые и племенные отношения.

Отделение ремесла от сельского хозяйства началось в славянской среде в VII–VIII вв. К этому времени относятся Пастырское поселение в бассейне Тясмина, правого притока Среднего Днепра, а также некоторые другие городища Среднего Поднепровья, где были сделаны соответствующие находки. В это же время, несколько позже, чем на юге, первые поселки городского типа появились и на Севере. А IX–X вв. были временем быстрого роста торгово-ремесленных городов и в Среднем Поднепровье и на Севере, и на Северо-Востоке, причем они далеко не во всех случаях возникли как славяно-русские города. Имеются бесспорные доказательства, указывающие на то, что Ростов и Муром были основаны местным финно-угорским населением, являлись результатом местных социально-экономических процессов. Позднее они, как и северные города — Белоозеро, Ладога, Новгород, Псков и др., стали местами оживленных контактов людей разного языка, главными лабораториями формирования народности, где стирались грани между восточнославянскими диалектами, шла ассимиляция неславянских группировок, складывались черты культуры, распространявшиеся как среди славянского, так и неславянского населения.

В городах жили выходцы из разных областей Руси — русских и нерусских. Достаточно обратиться к истории Киева, чтобы убедиться в том, что кроме славяно-русского населения там проживали представители разноплеменной Хазарии, свои дворы имели варяги, в центре города был двор Чудин, принадлежавший, вероятно, выходцу из земли эстов. В Новгороде жили чудь, водь, ижора, временами — много варягов. В Ростове Великом был Чудской конец, где до XIV в. стоял каменный идол.

Когда Олег из Новгорода пошел на Киев, в его войске были словени, кривичи, чудь, меря и весь, а его войско для похода «на греки» состояло из четырнадцати «племен», русских и нерусских. Словени, кривичи и чудь находились в новгородском войске Владимира Святославича.

В города-крепости, поставленные Владимиром на южных рубежах Руси, были поселены люди не из соседних, а из северных областей: «От словен и от кривич, и от Чуди, и от вятич, и от сих насели грады, бе бо рать от печенег». При раскопках курганного могильника около одного из Владимировых «градов» — Гочевского городища — было найдено детское погребение с чудскими, финно-угорскими вещами. Это следы людей, которые пришли сюда с далекого Севера.

А позднее, когда начало укрепляться феодальное землевладение, войны внутри Руси и вне ее сплошь да рядом сопровождались захватом «полона», который поселялся на новых землях. И такая инфильтрация населения продолжалась столетия.

Огромное значение в процессе образования древнерусской народности на поздних его этапах сыграла та значительная подвижка населения с юга на север, которая была вызвана нарастающей активизацией кочевников-половцев в XII в. Вскоре и центр Руси переместился из Среднего Поднепровья в Залесье, в Ростово-Суздальскую землю.

Не следует думать, что сложение древнерусской народности полностью завершилось сразу после образования Древнерусского государства. На первых порах средневековья народность являлась общностью весьма относительной: еще долго сказывалось своеобразие ее компонентов. Не только языковые особенности, связанные с древними диалектами различных славянских группировок и неодинаковым неславянским субстратом, не только специфические черты культуры, бытового уклада и религиозных представлений, унаследованные от прошлого, но и конкретные особенности в развитии общественного строя и различные хозяйственные традиции в первое время так или иначе отличали друг от друга отдельные части формирующейся древнерусской народности. Поэтому древнерусское население далеко не сразу стало воспринимать себя в качестве единой народности. Не только в IX–X вв., но и в XI–XII вв. Русью, Русской землей называлась обычно лишь сравнительно небольшая область в пределах Среднего Поднепровья, лежащая вокруг трех городов: Киева, Чернигова и Переяславля-Русского. Население других земель — галичских, смоленских, новгородских, залесских — русским первоначально не называлось. Древлянская земля, расположенная совсем недалеко от Киева, также находилась за пределами первичной Руси. Лишь позднее, после значительных изменений в жизни Древнерусского государства, прежде всего вместе с укреплением феодальных порядков и возникновением новой исторической обстановки, вызвавшей перемещение центра Руси и больших масс населения из Среднего Поднепровья на север, наименование Русь распространилось на все древнерусские земли, их население повсеместно стало считать себя русским.

В последующие столетия представление о единстве русской (древнерусской) народности продолжало все более и более крепнуть. И это происходило уже в период, когда Древнерусское государство стало дробиться на части, вступило в полосу политической феодальной раздробленности. Разве это не прекрасная иллюстрация того, что сложение народности и история государства — хотя и связанные друг с другом, но все же особые процессы?

До недавнего времени вопросами образования древнерусской народности в широких, хронологических рамках, охватывающих и тематику славянского этногенеза, занималась главным образом лингвистика — такие ее отрасли, как сравнительно-историческое языкознание, диалектология, изучение топонимики, «лингвистическая география». При этом обычно учитывались и исторические свидетельства о древних славянах и Руси, как известно, очень неполные и во многом противоречивые, но так или иначе конкретизирующие некоторые соображения, основанные на лингвистическом материале, ориентирующие их во времени и пространстве. Историко-лингвистические разыскания в данной области имеют без малого уже двухсотлетнюю традицию.

Здесь нет необходимости заниматься историей этих разысканий и разбором тех многочисленных и разнообразных соображений, к которым они приводили. Труды ученых XVIII–XIX вв. представляют сейчас в своей значительной части лишь историографический интерес. В их основе лежали далекие от истины представления о развитии человеческого общества, и в частности ложные, искусственные концепции глоттогонического и этногенетического процессов.

На рубеже и в начале нашего века в русской науке особенно большое значение имели исследования А. А. Шахматова. Такие его историко-филологические работы, основанные на огромном фактическом материале, как «К вопросу об образовании русских наречий и русских народностей», [4] «Исторический процесс образования русских племен и наречий», [5] «Древнейшие судьбы русского племени» [6] и многие другие, в течение нескольких десятилетий пользовались широким признанием. Интересные исследования принадлежат младшим современникам А. А. Шахматова: историкам и филологам А. Л. Погодину и академику А. И. Соболевскому, автору в высшей степени спорной славяно-скифской гипотезы происхождения древних славян.

Языком и историей древнерусской народности много занимались и продолжают заниматься советские лингвисты А. М. Селищев, Л. П. Якубинский, С. П. Обнорский, Р. И. Аванесов, А. Л. Булаховский, И. И. Борковский и др. Особенно следует отметить работы Ф. П. Филина, посвященные древнейшему периоду истории славянского языка, его происхождению, диалектам древнерусских племен, вопросам сложения древнерусского языка. Ф. П. Филин вышел из школы Н. Я. Марра, что обусловило как некоторые слабые стороны его исследований 30—40-х годов, так и сильные стороны этих и последующих исследований, прежде всего неуклонное стремление рассматривать языковый материал в рамках закономерностей исторического процесса. Наиболее последовательно это осуществлено в обобщающей работе Ф. П. Филина «Образование языка восточных славян», [7] речь о которой еще не раз будет идти ниже.

Отдавая должное тому вкладу, который внесла лингвистика в изучение процесса образования древнерусской народности, вместе с тем нельзя не указать на обычный для языковедческих работ недостаток: вольное или невольное стремление поставить знак равенства между историей языка и историей народности, в то время как эти тесно связанные между собой явления далеко не тождественны. История языка отражает, если можно так выразиться, лишь господствующее направление в истории образования народности, оставляя без должного внимания многие существенные стороны процесса.