Чтение онлайн

— Это я… матушка Пелагея… жена отца Захария!

За окном произошло какое-то движение, потом лицо скрылось, зато скрежетнул дверной засов двери, и на крыльцо выскочил мужик в исподнем белье.

— Ни… Никодим… — с сомнением произнесла Пелагея, поскольку мужик показался ей несколько жидковат телом.

— Спит батя… Матвей я… — отозвался старший сын Никодима.

— Разбуди его, Мотя… — попросила Пелагея. — И мать тоже…

— Случилось что?! — ежась на сыром холодном воздухе, спросил Матвей и прислушался.

Ветер доносил переборы гармони, пьяные выкрики и смех.

— Случилось… случилось… — Пелагея тоже бросила в сторону двора председателя настороженный взгляд.

— Ну… тогда… давай в дом, что ли…

Матвей нырнул в дверь. Пелагея шагнула за ним. В нос ударил удушливый запах кислых тряпок и нищего запущенного жилища. Пройдя сквозь захламленные сени, женщина остановилась возле какой-то шершавой мебелины, вроде стола. Из дальнего угла, похоже отгороженного занавеской, послышалась возня, потом недовольный мужской голос и даже звонкий шлепок. Похоже, что не вовремя разбуженный Никодим отвесил сыну приличную оплеуху. После этого раздался голос Прасковьи. Она что-то сказала своим мужикам и первой обратилась в Пелагее.

— Мать Пелагея? Ты ли? — решила уточнить она. — Неужто Мотька не врет?

— Я это, Прасковья, я…

— Это ж с какой такой радости сама попадья к нам припожаловала? — Оттолкнув жену, к Пелагее вышел Никодим, кутаясь в какую-то темную тряпку. Женщина вдруг сообразила, что в доме было почти так же холодно, как на улице. Поскольку она продолжала молчать, Никодим вынужден был спросить еще раз: — Чего пришла-то, Пелагея?

— В доме председателя милиция гуляет… из города, — сказала она.

— Нам-то че? — удивился Никодим.

— Вам именно, что ниче. К вам не придут.

— Не придут! — прогремел Никодим. — Чего у меня брать-то, окромя тараканов? Да и те, кажись, передохли! А, мать?! — обратился он к жене. — Тут попадья до тараканов пришла. Есть у нас тараканы аль нет?!

Прасковья выскочила к Пелагее в навязанном на исподнюю рубаху платке и сказала:

— Не слушай его, Пелагея. Что за дело-то?

Пелагея еще раз отерла ладонью лицо, будто грязные разводы на щеках мешали ей соображать. Потом поставила на стол совершенно мокрый и тоже в грязных разводах мешок.

— Вот… Здесь кое-какие церковные ценности: чаша для причастия, блюдо для просвирок, старинное Евангелие, — тяжело вздохнув, сказала она и вскинула на женщину, кутающуюся в платок, полные слез глаза. — Схорони, Прасковья… Христом Богом прошу!

— Ты тута… со своим Христом… не больно-то… — попытался встрять Никодим, но жена живо оттеснила его в сторону.

— А чего ж Евангелие-то принесла? — спросила она. — Это ж книга…

— А им… — Пелагея мотнула головой в сторону председателева дома, — все равно… В Березовке церковь полностью сожгли. Так хоть что-то сберечь… К вам они не пойдут. Сбереги, Прасковья…

— А вдруг они… — Прасковья тоже мотнула головой в ту сторону, откуда продолжали нестись переливы гармони, — спросят, где, дескать, Евангелие или… чаша…

— Откуда им, нехристям, знать, что в церкви должно быть! Кое-что, конечно, пришлось оставить…

— И то верно… и то верно… — мелко закивала Прасковья.

— А я потом… ну… когда они уедут… заберу у вас… Так берешься схоронить иль нет?

— Дык ведь… даром-то… чего ж перемогаться с твоим скарбом? — опять встрял Никодим. — А вдруг председателю втемяшится в башку ко мне завернуть, а тут… эдакое… церковное…

— Я не даром, — вздохнула Пелагея и полезла в свой мешок. Она вытащила оттуда завернутую в старенькую шаль шкатулку, подержала ее некоторое время подле груди, будто малое дитя, а потом развернула цветастую ткань и открыла крышку шкатулки. В темноте драгоценности Пелагеи даже не сверкнули, и она вынуждена была пояснить: — Здесь украшения, что отец мне дарил, когда я еще в девках была. И еще бабкины, фамильные. Я их не надевала с тех пор, как сюда вслед за Захарием приехала. Для дочки берегла. Тут и серьги, и броши старинные, заколки и в волосы, и для одежды, ожерелья, перстеньки… В общем, золото, серебро и самоцветные камни…

Пелагея замолчала, вспоминая, как папенька в один из дней ангела застегнул на ее шее изумрудное ожерелье. Никодим с Прасковьей тоже молчали, уставившись в шкатулку. Пелагея очнулась первой. Она захлопнула крышку, снова обернула шкатулку шалью и сказала:

— Сохраните все… церковное и мое золото… тогда половина из этой шкатулки — ваша будет… Для дочки… Дуси вашей… Думаю, это хорошая плата за риск.

— За что? — переспросила Прасковья.

— Ну… за то, что вы беспокоиться будете… как бы к вам председатель милицию не привел…

— Плата хорошая, — уже без всякой дурашливости в голосе сказал Никодим, взял из рук Пелагеи шкатулку и протянул руку за мешком. — Схороним все, не беспокойся… Только уж ты уходи побыстрей, а то вишь… — Он бросил взгляд в окно. — Не гогочут уже… Вдруг ночью по селу пойдут? С них станется… Ты уж лучше иди себе, Пелагея, домой! Иди… А то не ровен час…

Пелагея кивнула и вытащила из-за пазухи две бумажки.

— Вот тут… — она махнула ими перед носом Никодима, — опись в двух экземплярах…

— Чего-чего? — не понял он.

— Ну… записано тут, что в мешке и в шкатулке. Один список вам, другой — мне.

— Это на что ж? — скривился Никодим.

— Чтобы потом сверить… чтобы не пропало ничего.

— Не доверяешь, значит? Чего ж тогда притащилась? Шла бы к тем, кому доверяешь! Кто там у нас чаще всего лбом об пол бьет, а, мать? — И Никодим расхохотался. — Во! К Козыревым иди, а, Пелагеюшка! Им много чего прятать придется! Где свое, там и твое схоронят!

— Не слушай ты моего дурака! — Прасковья вышла вперед и для верности одной рукой взяла попадью под руку, другой — торопливо перекрестилась. — Вот те крест святой! Истинный! Все сбережем! Не сомневайся!

Пелагея вздохнула, пониже натянула на лоб платок и пошла к выходу из холодной и сырой избы самого бедняцкого на селе хозяйства Никодима Епифанова.

Три женщины в черных одеждах сидели за кухонным столом. Посередине стола стояли ополовиненная бутылка водки и три тарелки: одна с кружочками соленых огурцов, другая — с тонко нарезанной колбасой твердого копчения, третья — с черным хлебом.

— Теперь, я думаю, ты не станешь больше отмахиваться от моих слов, — сказала Нонна и положила в рот прозрачный ломтик копченой нарезки.