У каждого своя война
Шрифт:
– Хороший коньяк... — улыбнулась она. — Ты его в ресторане воруешь или покупаешь?
Игорь Васильевич взял свой фужер, отпил глоток, почмокал, оценивая вкус, ответил со вздохом:
– Конечно, ворую... Иногда пьяные клиенты дарят. Что я, с ума сошел, что ли, — покупать?
Нина Аркадьевна засмеялась, глядя на него, сначала тихо, мелко, потом смех становился все громче, нервнее, и скоро она уже хохотала, захлебываясь. Казалось, еще секунда — и с ней случится истерика.
– Тише, Лену разбудишь, — опять вытаращив глаза, зашипел Игорь Васильевич. — Кому говорю, Нина, тише! Рехнулась, что ли? Что ты ржешь, как лошадь? Тише, тебе говорю, сука! — и он в отчаянии хлестнул ее по щеке, хлестнул сильно. Голова Нины Аркадьевны мотнулась назад, и она тут же перестала хохотать, как отрезала. Молча посмотрела на него, вроде бы без всякого выражения, затянулась папиросой, с силой выпустила из ноздрей две густые струи дыма. — Прости... — выдавил из себя Игорь Васильевич, со страхом ожидая взрыва, но никакого взрыва не последовало. Нина Аркадьевна взяла бутылку, налила себе еще, плеснула в фужер Игоря Васильевича, затем выпила и, вновь посыпав в рот щепотку сахара, сказала, жуя:
– Хорошая закуска... главное, экономная…
– Надо попробовать. — Игорь Васильевич тоже выпил, взял щепотку, высыпал в рот, прожевал, улыбнулся. — Действительно, подходяще…
В голове у него посветлело, на душе полегчало, мрачный туман медленно рассеивался, уплывали тревоги, как лодки в ночной реке. Как немного человеку надо, чтобы у него потеплел взгляд, некая доброта появилась в нем, некие воспоминания. То, что каждодневно мучило, как изжога, отошло куда-то, забылось.
– И часто ты так без меня прикладываешься? — спросил Игорь Васильевич, кивнув на бутылку.
– А что делать? — она пожала плечами, продолжая курить.
– То-то я смотрю, коньяк все время исчезает, — улыбнулся Игорь Васильевич. — Ношу, ношу, а он исчезает.
– А что ты у себя в ресторане играешь? — невпопад спросила Нина Аркадьевна.
– Как что? У нас репертуар... Популярные песни, танго, фокстроты…
– А буги-вуги играете?
– Давно из моды вышло, милочка моя... Иногда заказывают, но чаще танго... самый удобный танец в условиях малых пространств.
– Чего-чего? — переспросила Нина Аркадьевна.
– В условиях малых пространств, — повторил Игорь Васильевич. — И потом, пьяному человеку вальс или фокстрот танцевать трудно — голова кружится, в стороны заносит. А танго — в самый раз... к тому же интимность создает…
– Чего-чего? — опять с усмешкой переспросила Нина Аркадьевна.
– Говорю, интимность создает…
Нина Аркадьевна подошла к проигрывателю, накрытому кружевной белой салфеткой, сбросила ее, включила проигрыватель и, порывшись в стопке пластинок, поставила одну.
– Ты с ума сошла, Нина, ночь на дворе... — пробормотал Игорь Васильевич. — Проигрыватель без толку гонять. Дорогая вещь, сломается — не починишь.
Этот проигрыватель был предметом его недавней гордости. Достал его Игорь Васильевич по блату и несколько вечеров играл на нем пластинки, чтобы соседи слышали, ходил надутый как индюк.
Вам возвращая ваш портрет, Я о любви вас не молю, В моем письме упрека нет, Я вас по-прежнему люблю... —томно пел мужской голос.
– Давай, создавай со мной интимность, — сказала Нина Аркадьевна. — В условиях малых пространств. — Жестами рук она пригласила его танцевать.
– Сдурела, да? Мы что, в халатах танцевать будем?
– Можно и без халатов... — улыбнулась Нина Аркадьевна и сбросила с себя халат, оставшись в одних трусиках и лифчике. — Давай, давай, разоблачайся…
– Ох и развратная ты, Нинка... — покачал головой Игорь Васильевич, но халат тоже снял и аккуратно повесил на спинку стула. Выглядел он нелепо и смешно в черных сатиновых трусах до колен, с брюшком, с обрюзгшей грудью и заросшими черной шерстью плечами.
Но Нина Аркадьевна обняла его, и они стали медленно танцевать на маленьком пятачке перед буфетом. Нина Аркадьевна положила ему голову на плечо, прикрыла глаза.
Моя любовь не струйка дыма, Что тает вдруг в сиянье дня, Но вы прошли с улыбкой мимо И не заметили меня…А в комнате Любы уже основательно набравшийся Борька щипал струны гитары и пел хрипло, с надрывом:
Иду-ут на Север срока огромные, Кого ни спросишь, у всех Указ! Взгляни, взгляни в глаза мои суровые, Взгляни, быть может, в последний раз. А завтра утром покину Пресню я И по этапу пойду на Воркуту. И там на севере в работе семитяжкой Я, быть может, смерть Свою найду…Поредевшая компания, сидя за столом, слушала, курила. Егор Петрович то и дело подливал в рюмки и быстро выпивал. Борька вдруг подмигнул Робке, сидевшему рядом, сменил ритм и запел другую песню:
Ах, планчик, ты планчик, ты — божия травка, Отрада бессонных ночей! Как плану покуришь, родной дом забудешь, А с планом и жить веселей…– Ну и как дальше-то жить думаешь, Боря? — спросил Степан Егорыч, когда Борька перестал петь и отложил гитару.
– Отлично думаю жить, лучше всех! — ухмыльнулся он. — Вопросы задаете, дядя Степа, ну прямо как следователь.
– Хочешь жить — умей вертеться, — икнул Егор Петрович.
– Вот мы и будем вертеться, правда, Роба? —
Борька обнял брата за плечо, притиснул к себе. — Как сказал великий пролетарский: «Человек создан для счастья, как птица для полета!» Верно, Роба?
– Верно... — кивнул Робка. Он тоже выпивал со всеми и теперь засыпал за столом, клюя носом.
– Вот мы и полетаем... вволю, — вновь оскалился в улыбке Борька. — Всем гадам назло!
– Ох, Борька, гляди опять туда не залети, — вздохнула Люба.
– Ни в коем разе, маманя! Мы теперь ученые!
– Ученых нынче тьма... — вздохнул Степан Егорыч. — Работать некому.
– Ладно тебе, Степан, канючить! Работать некому! — возразил Егор Петрович. — А кто все строит-то? Целину вон начали осваивать — это ж какое громадное дело! Кто все это делает, ты, что ли?
– Он свое дело сделал, — сказал Сергей Андреич. — Ты его не попрекай. Теперь слово вон за ними, — и он кивнул на Борьку и Робку.