У каждого своя война
Шрифт:
Робка прочухался первым, открыл глаза, не совсем четко произнес:
– П-прости... мама…
– Я те прощу! Я с тебя шкуру спущу! — заорала Люба. — Сволочи кусок! Ну никакой совести нету! Что у одного, что у другого!
– А потому что все позволяла... — не вовремя влез Федор Иваныч, и Люба заорала на него:
– А ты заткнись! Иди догуливай! Путается тут под ногами!
Это было так несправедливо, что Федор Иваныч чуть не заплакал, губы у него задрожали, и он впервые осмелился ответить Любе той же грубостью, может, потому, что пьяноват был:
– Стерва ты, Любка! Как была стервой, так и осталась! Потому и дети у тебя такие... — и ушел из кухни.
– Ишь ты... — усмехнулся Егор Петрович. — Храбрый стал…
– Напьется — так до царя гребется, а проспится — и свиньи боится, — сказала Зинаида, растирая Володьке босые ноги.
Наконец и Богдан пришел в себя, простонал то же самое:
– М-мама... п-прости…
– Сколько ж вы вылакали, орлы? — весело спросил Егор Петрович.
– Не трогай его, не видишь, плохо человеку, — ответила Зинаида.
– Когда мне плохо, ты так не хлопочешь, — весело сказал Егор Петрович, — так не убиваешься.
– Сравнил, черт старый! Тут дите малое…
– Его в армию скоро загребут, а ты — дите…
– Иди отсюда, Егор, иди... — едва сдерживаясь, попросила Люба. — Иди к Степану. Догуливайте…
– Уговорила, ухожу. По рюмке им налейте — полегчает…
– Я им налью! — грозно сказала Зинаида. — Я им сейчас касторки по стакану налью! До постели сам дойдешь или опять Гераскина звать, чтобы донес? — спросила она Володьку.
– С-сам... не надо Г-гераскина... — испугался Богдан и, подтягивая трусы, зашлепал босыми покрасневшими ногами в коридор.
– А ты что расселся? — спросила Люба. — Вылезай!
– Отвернись, ма... — попросил Робка, прикрывая руками причинное место. Он был еще пьян, но сознание уже вернулось.
– Ты гляди! — засмеялась Зинаида. — Пьяный, а стесняется! Значит, не такой пьяный!
– На! — Люба бросила Робке полотенце. Он выбрался из ванны, обернул бедра полотенцем. Его трясло от холода.
– Вы не с Борькой пили? — спросила Люба.
– Н-не-е... М-мы в школе пили... на ч-чердаке, — ответил Робка и тоже зашлепал босыми ногами в коридор.
– Вот паразиты! — ударила себя по бедрам Зинаида. — Люди в школе учатся, а они водку пьют!
Два дня Робка провалялся на диване. В таком же положении пробыл и Богдан, безропотно выслушивавший ругань матери и насмешки отца. К Робке зашел Степан Егорыч, весело спросил, как он себя чувствует, и посоветовал пить побольше кефира. А Богдана навестил Сергей Андреевич и посоветовал пить то же самое.
Под вечер второго дня Робка почувствовал себя лучше и поднялся с дивана, вышел на кухню попить воды. Люба строго сказала сыну, что, если он сегодня и завтра попробует высунуть нос на улицу, она ему этот самый нос оторвет.
На кухне Егор Петрович, Игорь Васильевич, Зинаида, Нина Аркадьевна и Степан Егорыч играли на деньги в лото. Ставки были мизерными, но все относились к игре очень серьезно. Перед каждым лежали карточки, расчерченные на клетки с номерами. Зинаида вытаскивала из полотняного мешка деревянные «бочонки» с цифрами и громко выкрикивала, хотя можно было сообщать цифры и потише, потому что все сидели за столом близко друг от друга.
– Барабанные палочки! — возвещала Зинаида, что означало цифру одиннадцать.
– Есть барабанные палочки, — удовлетворенно хмыкал Егор Петрович.
– Тридцать три — переносицу потри!
– Есть тридцать три... — отзывался Степан Егорыч.
– Пятьдесят пять — повезет вам всем опять! — выкрикивала Зинаида.
Робка послушал игру, ему стало скучно, и он ушел обратно в комнату спать. Заснул он быстро, около часу ночи проснулся от непонятного шума в коридоре. Посмотрел по сторонам и увидел, что Люба и Федор Иваныч тоже не спят, ширма отодвинута и они полураздетые сидят на кровати, напряженно слушают.
– Что там? — спросил Робка и тоже свесил ноги с дивана.
– Тс-c... — Федор Иваныч расширившимися глазами посмотрел на Робку и приложил палец к губам. — За Сергеем Андреевичем пришли.
– Кто пришел? — не понял Робка и встал с дивана.
– Органы пришли... — прошептал Федор Иваныч и, видя, что Робка хочет выглянуть в коридор, добавил: — Сиди, не суйся... Не велели…
– Какие органы? — опять не понял Робка.
– Из МТБ за ним пришли, — сказала Люба. — Обыск делают…
– А чего они у него ищут-то? — не понимал Робка.
– Черта с рогами, — зло сказала Люба. — Арестовывать его пришли. Потому и обыск делают.
Степан Егорыч и Егор Петрович были понятыми, стояли в дверях и молча смотрели, как пожилой человек в очках, в сером поношенном пиджаке, при галстуке, с седоватыми жидкими волосами, гладко зачесанными назад, перебирал в платяном шкафу вещи — рубашки, юбки, майки и трусы, потом перешел к трюмо и стал неторопливо, сосредоточенно рыться там, выбрасывая вещи прямо на пол. Потом он перешел к книжным полкам и стал одну за другой снимать с полок книги, просматривал их, тряс за корешки и тоже бросал на пол. Люся, парализованная страхом, стояла у окна в коротком халатике, с растрепанными волосами. Рядом с ней в пиджаке, одетом прямо на майку, стоял Сергей Андреевич и сосредоточенно смотрел перед собой, на лице его не было ни страха, ни униженности, ни вызова. Просто стоял человек и смотрел в одну точку, ни на что не реагируя.
У дверей, только внутри комнаты, стояли двое солдат в шинелях и с винтовками, а также старший лейтенант, тоже в шинели, с пистолетной кобурой на поясе.
И еще был участковый Гераскин — он сидел на стуле, то и дело покашливал и оглаживал усы, выражение лица у него было напуганным и каким-то виноватым. А виноватым оно было потому, что старший лейтенант сказал ему, когда они вошли в квартиру:
– Ты что же, брат, а? Участковый называется.
Не знал, что у тебя на участке враги народа завелись? Нехорошо. А еще фронтовик, мать твою…
Вот теперь он сидел и больше думал о том, что бу дет с ним, а не с участковым врачом. Со службы погонят как пить дать. А что он без службы? Что умеет делать? На пенсию не проживешь, да и годами он до пенсии не вышел, и стажа службы не хватает. Грузчиком в магазин идти и вохровцем в какую-нибудь заводскую охрану. Туда могут и не взять. Значит, грузчиком остается... чернорабочим на стройку. А здоровье ведь не то, не потянет он чернорабочим — три ранения как-никак. Вот такие непутевые и трусливые мысли проносились в его голове.