Чтение онлайн

(Я не любила его. Но меня приводило в бешенство то, что в двух шагах от меня находилась та, другая. Это было нестерпимо. Я досадовала не на то, что он не жил со мной, а что променял меня на другую. Меня почти устраивало, что он умер. Если бы я любила его, то не думала бы так.)

— Ты бы видела его квартиру. .

— Где он жил?

— На улице Десампарадос. Я бы многое дала, чтобы ты посмотрела.

— Ты обязательно расскажешь мне потом. А эту женщину ты видела?

— Нет, конечно...

— Ее не было дома?

— Пока я там находилась, она не появлялась. Сначала я подумала, что она спит без задних ног. Но ничуть не бывало, потому что с ней разговаривал Фройлан...

— Разговаривал с ней? Фройлан? Неужели?

— Представь себе! И все это мне пришлось проглотить.

— Что же она ему сказала?

— Я его не расспрашивала. Я же говорила тебе, он вел себя очень странно.

— Придется исповедать Фройлана... — тихонько засмеялась она.

— Я не могу поделиться даже со своей собственной дочерью... Поэтому и позвонила тебе.

По крайней мере с тобой...

— Конечно, со мной ты можешь говорить обо всем.

— Кажется, кто-то звонит в дверь. Наверное, дети.

— До свиданья, дорогая. Не вешай голову. Ты просто восхитительна. Сейчас я оденусь и приеду к тебе. Организуем компанию. Позовем нескольких подруг, самых близких. Тебе надо развеяться.

В дверях появилась Агата. Она была бледна.

— Ты разговариваешь с Рейес, мама? — спросила она. — Ничего не говори ей.

Голос Рейес еще звучал в телефонной трубке, и Эсперанса не расслышала как следует слов Агаты. Повесила трубку.

Милая Агата! Она обняла свою мать и осыпала ее лицо поцелуями.

— Как ты, мама? Как себя чувствуешь? Тебе плохо?

— Нет, жизнь моя.

— Бедная мама.

Агата села к ней на кровать, отняла руку матери от ее лица и поднесла к своим губам, поцеловав в ладонь. Эсперансе стало неловко.

— Не будем говорить об этом, дочь. Мне больно вспоминать.

Глаза Агаты наполнились слезами.

— Ты такая хорошая... Я только сейчас поняла это, мама.

Эсперанса даже не представляла себе, что ее равнодушная дочь могла быть и такой. Она легонько похлопала ее по щеке.

— Я всегда старалась быть хорошей матерью.

Не знаю, удалось ли мне...

— Мамочка...

— Ты что-то спросила у меня о Рейес?

— Лучше было бы ей ничего не говорить. А ты как думаешь?

— Но я уже сказала ей. Она моя лучшая подруга. Столько лет подряд мы были большими друзьями. Она никому ничего не скажет.

"Ей неприятно, что я говорила об этом с Рейес. Агата терпеть ее не может. Почему?"

— По-моему, не стоило ей говорить. А в прочем...

— Агата права, — вмешался Фройлан. — Мы ни с кем не должны обсуждать это. У людей слишком длинные языки.

— А ты не вмешивайся.

Эсперанса увидела, что Агата обиделась за то, что с ее мужем разговаривают подобным образом. И тут же отреагировала:

— Оставь меня наедине с мамой, Фройлан. Она устала.

— Не вини себя, Агата... Он твой муж. Мне не в чем упрекнуть его...

— Он вел себя как сын.

— Да. Но мне необходимо немного излить душу. Рейес для меня как сестра.

— А я?

Эсперанса погладила дочь по руке.

— Это совсем другое... Далеко не все можно рассказать дочери.

Агата не слушала ее. Она внимательно разглядывала мать, откинувшуюся на подушки, в кружевах белья; смотрела на ее дряблые руки, лицо без грима, выступающие сухожилия на шее.

"Стареет. . Боже, не отнимай ее у меня!"

И вдруг доверительно призналась:

— Знаешь, мама? Кажется, я снова... Фройлану я пока еще ничего не сказала.

— Как это скучно. Один за другим подряд. Если так пойдет дальше...

Едва Эсперанса произнесла эти слова, как тут же сообразила, что ей не следовало говорить подобных вещей, но обратно слов не воротишь. Еще вчера она могла так сказать Агате... Ведь она сама без конца твердила: "Не хочу обременять себя детьми. Признаюсь, для меня дети..."

Но сегодня с ней трудно было разговаривать. Оказывается, девочка могла быть предупредительной и ласковой. Агата сказала совсем просто:

— Мне хотелось бы иметь мальчика.

И у нее слегка задрожали губы.

"Мальчика? Почему? Из-за Вентуры? Не знаешь, с какого боку к ней сейчас подойти..."

— Девочки лучше, они не такие озорницы.

Хотя я понимаю, что мальчик — ваша мечта.

(Все не то. Я не вникаю в смысл твоих слов, и своих тоже. Я разговариваю с тобой, а у меня перед глазами стоит гроб, как будто бы он нас разделяет. Скажи мне что-нибудь, пусть даже это будет тебе неприятно. Он лежал в убогой, ужасной комнате. Я не забуду ее, пока жива. А ты здесь, в этой изысканной комнате, обставленной со вкусом, комфортабельно... Он ведь был твоим мужем. Неужели тебе нечего сказать мне о моем отце? Неужели он не заслужил ни одного доброго слова?)

— Мама, почему он ушел? Можешь не отвечать, если не хочешь.

(Бедная мать, ты осталась совсем одна! Я жестоко осудила тебя. Не любила твоих подруг, твои сборища, твои декольтированные платья. А ведь вы были такими же молодыми, как я сейчас.

Для детей мать всегда остается только матерью. Мы, дети, забываем о том, что они тоже женщины... Теперь и я одинока. Ни Фройлан, ни ты не говорите мне тех слов, которые должны были сказать.

Но я наберусь терпения, потому что ты расстроена. Он плохо обращался с тобой. Он бросил тебя. А меня? Ведь я ему ничего не сделала.)

— Ведь я уже говорила тебе об этом, Агата.

Эсперанса слегка прикрыла глаза. "Она мне не доверяет? Почему Агата смотрит на меня таким наивным, открытым взглядом, словно сомневается? Откуда в ней взялась эта печаль?"

— Извини меня, ты права. Не будем больше об этом.

(Что я могу сказать тебе? Что он тебя обожал, что скрывался от всех вместе с тобой в детской, чтобы там работать, что смотрел на тебя как зачарованный, когда ты танцевала, что хотел встретиться с тобой и страдал из-за тебя, как не страдал и не искал ни той женщины, ни меня? Ты хочешь, чтобы я призналась тебе во всем и нанесла себе ущерб. Эгоистка! Эгоистка!.. Все дети эгоисты. Ей безразлично, что я расстроена, она требует.)

Но почему снова и снова спокойный голос твердил ей: "Если бы ты не терзала его своими деньгами... Если бы не сделала его жизнь невыносимой..." — "Дочери принадлежат матерям, Вентура. Моя дочь поверит мне".

— Мамочка...

(Нет, я не стану ничего скрывать от моих детей. Буду говорить им всю правду. Постараюсь понять их. С детьми трудно...)

Эсперанса боролась сама с собой, закрыв глаза, не шевелясь. "Я не могу посеять в твоей душе сомнение. Не могу своими собственными руками разжечь в тебе недоверие. У тебя никого нет, кроме меня. Я не хочу нанести тебе удар". А другой голос, откуда-то из потаенных уголков ее сознания, говорил: "Уж лучше бы я рассказала тебе об этом. Поверь, мне стало бы легче. Но я этого не делаю ради тебя же, заботясь о тебе".