Чтение онлайн

— Мама, хочешь, я приведу к тебе девочек?

Но должна была прийти Рейес. А девочки непременно бы расшалились и не дали бы им поговорить. Мне пришлось бы отослать их со служанками...

— Спасибо, дочка. Приведи кого-нибудь из них. У меня немного кружится голова.

(Я не люблю их разлучать.)

— Ну что ж, раз так, пусть одна из них останется с нами. Ты права, мама.

Эсперанса сказала:

— Ты очень бледна. Хочешь выпить рюмочку?

Я велю принести тебе чего-нибудь, дочка. Тебе необходимо прийти в себя.

"О да, мне надо чего-нибудь выпить, чтобы прийти в себя", — подумала Агата.

— Нет. Мы сейчас поедем домой. Там пообедаем. А ты полежи, отдохни. Мы скоро вернемся.

Она не посмела сказать: "Я хочу быть с тобой рядом в четыре часа". Ей хотелось поговорить просто и задушевно, но это было трудно, просто невозможно.

— Фройлан, попрощайся с мамой. Мы уходим.

"Ты даже не представляешь, как мне одиноко.

У тебя своя семья, свой муж, свои дети, которые скоро должны будут прийти. Во всем виноват Фройлан". Но из глубины души снова донесся голос: "Такая дочь, какой она сейчас становится, тебя не устраивает, тебе нужна та веселая, беззаботная девушка, которую ты воспитала". Но тут же подумала: "Теперь, когда он умер, она постепенно снова станет такой, как была".

Дочь поцеловала ее с состраданием, и Эсперанса почувствовала себя униженной.

Агата спускалась по лестнице, устланной ковром, не держась за перила. Фройлан следовал за ней.

— После обеда вернемся к маме.

— В четыре часа я...

— А!

В четыре... В четыре часа Фройлан, наверное, собирался пойти туда. Она почувствовала любовь к мужу. Испытывала признательность за то, что он собирался пойти проводить ее отца в последний путь от ее имени. (Через него она как бы возвращалась к нему. Спасибо.)

"Фройлан почему-то вызывал раздражение у мамы. Возможно, потому, что она расстроена".

Машина тронулась с места. "Мои девочки". Она рвалась к ним, чтобы поскорее осыпать их поцелуями, пусть даже на нее рассердится за это немка.

— Да, я совсем забыл. У меня есть кое-что для тебя.

Кровь прилила к его голове. Слова сами собой вырвались у него... "Не обманывай себя, Фройлан, ты не забывал об этом ни на минутку. Ты ни о чем другом не думал. Что тебя сдерживает?" Он протянул ей журнальные вырезки.

Фройлан обещал самому себе — а мысленно и матери — ничего не говорить. Он сжал челюсти и вцепился руками в руль, чтобы не обернуться к ней и не сказать:

— Агата, милая моя... Твой отец хранил это с любовью, всегда носил при себе, в нагрудном кармане. То, что он оставляет тебе, — свидетельство его нежности, тоски и постоянных мыслей о тебе.

Забудь... Прости! Сохрани в себе все то хорошее, что в нем было.

Агата замерла, склонившись над фотографиями.

— Кто тебе их дал? Откуда они у тебя?..

Фройлан посмотрел на нее. (Если я сейчас обниму тебя, все пропало. Обними я тебя, скажи все, что думаю, тогда правой окажется твоя мать: возможно, нельзя таким образом отнимать у нее одного, чтобы вернуть другого... Не смотри на меня такими скорбными глазами. Пусть не дрожат твои губы, как у наших девочек, когда они хотят расплакаться.)

— Мне дала их та женщина для тебя.

Рука ее опустила журнальные вырезки на юбку.

— Ничего не бывает бесконечно плохо, Агата. Нельзя считать, что все хуже нас. Она очень хорошо относилась к твоему отцу. Любила его.

Он увидел, как Агата снова взяла журнальные листки и отвернулась к окошечку, чтобы он не увидел ее лица. "Ей свойственно целомудрие. У меня целомудренная жена".

И он понял, что любил в ней это целомудрие, хотя оно еще и не приносило должной радости.

XVIII

Он сидел у балкона и писал. Я заглянула к нему в комнату и сказала: "Я пойду вниз за клубникой", а он махнул мне рукой... Я поднималась по лестнице, когда заметила его на балконе: он перегнулся через него, пытаясь разглядеть меня...

(Я не лгу тебе, сын мой. Не приукрашиваю. Я говорю тебе правду.)

— ...Потому что я сказала ему "Вентура", и он откликнулся: "Входи". Ты же знаешь отца: он всегда сожалел потом о каждом своем нетерпеливом жесте, о каждом скупо произнесенном слове.

Я купила клубнику, поговорила минутку с Сервандо. Он спросил у меня: "Когда приезжает сын?"

А потом я спустилась к площади Орьенте, оттягивая время, чтобы снова не побеспокоить отца. Я уже поднялась на последнюю ступеньку, когда увидела его, склонившегося над балконом.

Вечер был беззвездный, и он, наверное, не мог различить меня в сумерках и поэтому перегибался через него...

( — Разве и в этом ты не виновата невольно?)

— Все произошло в один миг. Он упал, я даже не осознала сразу.

Наконец Асис расспрашивал ее. Он сидел в зеленом кресле. Носилки скрывали от его взгляда гроб. И спросил, глядя на цветы акации:

— Как это произошло?

Голос его ломался. Мутация наступила у него перед отъездом в коллеж. Но не просто ломался, а срывался, звучал хрипло. Слезы уже не увлажняли его голос, которые он мог долго, молча сдерживать. Только откашливался после того, как что-нибудь произносил.

Пресенсия тоже не смотрела на сына. Она понимала, что ему этого не хотелось, иначе бы разговор лишился своей искренности. Она старалась сдержать волнение, сохранить спокойствие, сидя в кресле и сложив руки на складках своей юбки.

— Сначала он потерял сознание. Но потом открыл глаза и увидел меня. Его голова лежала на моей руке. Я заговорила с ним. И сказала ему, что пришла "скорая помощь". Все полтора часа, пока он находился в пункте "Скорой помощи"...

Асис не спросил: "Понимал ли он, что умирал?" А обернулся к ней и посмотрел: в его глазах застыл немой вопрос. Она встретила его скорбный взгляд и не отвернулась.

— Я попросила дежурного врача послать за священником. Мне было все равно, за каким именно, лишь бы он оказался поблизости. Пришел францисканец. Позже он придет сюда и сможет рассказать тебе все о самых последних минутах, потому что он был рядом с твоим отцом, когда тот умер.

(Ты ждал утешения от меня, ты хотел, чтобы я на свой лад успокоила тебя насчет его смерти. Дала тебе понять, что не могла находиться с ним в той комнате. Ты хотел сказать: "Если бы ты находилась рядом с ним, мать, ему не смогли бы отпустить его грехи". Даже через века я никогда не простила бы тебе этой минуты, Асис. Хотя ты мой сын...)