Чтение онлайн

Таким вот, сидящим на буйном, игривом коне, с нагайкой в руке, в шлеме и запыленном пластинчатом панцире, с тяжелым мечом и кривым кинжалом у пояса, запомнился Савмаку царский наемник фракиец. И, спустя много лет, когда Савмак вспоминал свое детство и этот печальный день на пасеке дедушки, перед ним неизменно вставала живописная и злая фигура смуглого воина, живое воплощение заносчивой гордости, язвительности и какой-то особой, разбойничьей хищности.

– Эй, хозяин, где ты?
– с нарастающим раздражением повторил фракиец.
– Или я буду бить тебя плетью, и жечь твоя насека!..

Савмак продолжал любоваться всадником, его горделивой посадкой, оружием, пестрым чепраком. Лошадь мотала головой, роняя на грудь хлопья розовой пены. Под мордой плясал полумесяц с золотыми кистями. Это мишурное украшение показалось деревенскому подростку величайшей драгоценностью. Много отдал бы он, чтобы хоть раз посидеть на таком коне и вот так же выглядеть - лихо, ловко, воинственно!..

Воспитанный на уважении к старости и горячо любивший своего дедушку, Савмак вздрогнул от неожиданности, услышав обидные слова, обращенные к Баксагу человеком более молодым. Тот обозвал деда старой собакой и грозил сжечь пасеку! За что?

Восхищение, испытанное им при виде всадника, сразу исчезло, уступив место другому чувству, еще не пережитому ранее. Ему показалось, что сердце его остановилось, к лицу прихлынула горячая кровь и застлала на миг все перед глазами красной пеленой.

Он быстро вскочил на ноги, исполненный неудержимым желанием что-то делать, говорить. Но Баксаг схватил его за руку и сказал вполголоса:

– Молчи! Уходи в кусты. Это царские люди - фракийцы!..

– Чего шепчешься, как вор! Отвечай на вопрос!
– торопил чернявый, готовясь спрыгнуть с коня.

– Готов ответить,- громко и с достоинством, но также не спеша молвил Баксаг, выступая вперед и загораживая собою внука.- Пасечник я, старик, как видишь, и не могу ходить быстро. А пасека - царская!.. Сожжешь ее - не мне, а царю сделаешь убыток!

– Мед есть?

– Есть мед... царский.

– Я - тоже царский! Сотник царского войска! Ем и пью царское!.. Давай мед, неси хлеб!

Всадники соскочили с седел и стали привязывать лошадей к тополям.

Было заметно, что фракийцы чем-то раздражены и пожаловали на пасеку не для того, чтобы полакомиться медом. Они присматривались ко всему. Но в те времена не было иных сладостей, кроме меда, ценимою высоко. Даже среди товаров, вывозимых из Северного Причерноморья, после хлеба и рыбы самым ценным был замечательный скифский мед. Попав на пасеку, фракийцы не могли удержаться от соблазна отведать свежего, душистого меда с хлебом и сейчас предвкушали это удовольствие. Баксаг повернулся к Савмаку, но тот и не думай уводить. Он с мальчишеской запальчивостью наблюдал за незваными гостями, готовый вступить с ними г неравный свор.

– Сказал тебе - уходи, - с сердцем промолвил дед. Черномазый сотник, передав коня одному из воинов, спросил:

– А это кто такой? Что он делает на царский пасека? Пришел мед есть? А работать на поле кто будет?

– Это - внук мой. Принес мне на пасеку крупу и помог переставить ульи, ибо я же увечен, как н сам ты видишь, о прославленный витязь. Внук мой хороший работник, и старшина хвалит его. Даже обещал взять его на Праздник Сбора плодов к Великому дубу.

– Гм... А других людей не бывало у тебя здесь?
– как бы смягчившись, прищурился сотник. Баксаг покачал головой.

– Если о сельчанах спрашиваешь, то бывают, но редко, все заняты работой, а чужих людей у нас годами не увидишь.

Савмак внимательно разглядывал подвижное лицо фракийца, потом перевел глаза на его одежду и оружие. Поразился величине сарматского меча, привешенного к левому бедру витязя, и опять загляделся на изумительный кривой кинжал в золотых ножнах, покрытых узорами и зелеными камешками. Рукоятка его имела форму голова кобчика с хищно изогнутым клювом и рубиновым, совсем живым мерцающим глазом, который, казалось, с каким-то лукавым ехидством подмигнул подростку. Тот даже вздрогнул от неожиданности. Живой нож!.. Это диво!..

Старик поклонился воину. Сотник долгим, подозрительным взглядом оглядел обоих и, успокоившись, опустился на обрубок бревна:

– Давай твой мед.

Остальные воины, здоровенные чубатые мужи, увешанные оружием, толпились тут же, разговаривали на незнакомом языке и смеялись, показывая пальцами на ульи и бедную хижину пасечника.

Баксаг опять поклонился и вошел в хижину, чтобы принести требуемое. Сердце его колотилось от волнения, хотя он был уверен, что ночной гость давно ушел в сейчас пробирается где-то среди степных трав, спеша на запад. Однако помедлил, осторожно оглянулся, прислушался к голосам царских людей, заглянул за бочки-дуплянки, желая убедиться, что его нет. И отпрянул в испуге.

Скиф продолжал спать, раскинув руки на подстилке. Утомленный, измученный, он проспал рассвет и сейчас сладко посапывал носом.

Старый пасечник растерялся, не зная, что предпринять. Мысли спутались. Потом выпрямился и решил действовать. Торопливо палил в долбленые липовые чашки жидкого меда, накрошил в него сухих лепешек и вышел к гостям.

– Ешьте,- предложил он,- а кто напиться захочет- вода в жбанке. А я займусь своим делом.

Он взял лопаты и внес в хижину. Вышел оттуда и опять вошел. Погремел досками, прислушался. Фракийцы мирно беседовали, чавкали. "Пора",подумал он. Стал будить спящего. Тот через мгновение был на ногах. Перед ним стоял Баксаг и делал руками предупреждающие знаки.

– Тише, тише...- говорил он одними губами,- ты долго спал. Наехали фракийцы, слышишь, говорят... Я думал, что ты уже далеко...

Гость насторожился, словно готовясь к прыжку. Лицо его залило синей кровью, на лбу выступила испарина. Он прищурил потемневшие глаза, губы скривились.

– Почему, старик, ты не разбудил меня до рассвета?

– Видит бог, заспался. А с вечера думал, что ты сам поднимешься и уйдешь. И хлеб для тебя положил, вот он. Собака меня разбудила. Вижу всадники... Теперь лежи, не подавай голоса. Я закидаю тебя соломой и разной рухлядью. Они поедят и уедут, тогда и ты уйдешь... А лучше - ночи дождись...

– Хм...-- недоверчиво и опасливо взглянул скиф,- добро, спрячь меня.

– - Эй, старик!
– послышался сердитый голос сотника.

Баксаг поспешно вышел.

Все обошлось бы хорошо, если бы не случилось незначительного происшествия. Сотник, пытаясь разжевать кусок ссохшейся лепешки, выпеченной из черного жмыха с отрубями и древесной корой, наколол язык об острую шелуху, запеченную в хлеб, и сразу разъярился. Он плевая кровь и ругался, мешая слова скифские, фракийские и эллинские.

– Это что ты дал мне?
– встретил он старика свирепым окриком, выплевывая на ладонь окровавленную жвачку и бросая ее в лицо старику.- Что это?

– Это хлеб, господин,- смиренно ответил старик, обтираясь рукавом.

– Хлепь? Ты смеешься надо мною, раб! Это - сухой коровий помет! Ты захотел причинить мне боль! Хотел отравить царский сотника?..

Савмака опять изумила брань и неуважительный тон сотника, обращенный к деду и... хлебу. Как он осмеливается бросать хлеб и ругаться? Хлеб был обычный, иного Савмак не ел и не видел. Вкусный, кисловатый. Его ели с молитвой, и считалось большим грехом уронить хотя бы крошку под ноги. Хлеб это дар богов. Но что это? Сотник оплевал деда Баксага и пустил ему в голову чашку из-под меда. Старик уклонился, но стальная искра блеснула в глазах.