Чтение онлайн

Саманта помялась, потеребила прядь пепельно-русых волос и потянула меня за рукав к зеркалу. Я не сопротивлялась и пару мгновений спустя смотрела на наши отражения рядом.

Они говорили лучше любых слов.

— Мать изменяла отцу? — спросила я, неожиданно почувствовав, что эта мысль ничуть не делает Саманту более чужой мне. Даже наоборот.

— Никогда.

— Тогда…

— У отца был близкий друг. Он бежал из страны вместе с женой. Я так поняла, по политическим причинам. У нас не любят свободомыслящих магов. Хотя, возможно, дело было и в даре.

Саманта продолжать не стала, я выдохнула, не зная, хочу ли задавать ей ещё какие-то вопросы.

— Мама с папой любили и растили тебя, как родную. И, да, твой день рождения вовсе не в августе, а в апреле. Двадцать шестого апреля.

Так мне уже двадцать пять?

— Если мы будем поднимать шум… Если о твоих способностях станет известно…

— Я понимаю.

У нас не любят свободомыслящих, а ещё тех, кто ломает стекло одним прикосновением пальцев и обрушивает люстры на головы.

— Я… я любила тебя, — неожиданно произнесла та, которую я привыкла считать сестрой.

— Пора возвращаться в гостиную, — сказала я, и прежде чем Саманта начала было просить прощения и говорить ещё какие-то ненужные и пустые слова о том, что ей жаль и не было другого выхода, добавила. — Хорошо, что ты мне это всё рассказала. Я больше не держу на тебя зла. Жаль, что племянников не увижу. На кого они больше похожи?

— На Тревера, к счастью, — ответила Саманта, и больше мы не сказали друг другу ни одного слова наедине.

Мне досталось от Мортона сполна той же ночью, под пристальным масляно-сальным взглядом Самсура. К сожалению, трюк с люстрой не сработал на этот раз, впрочем, возможно, дело было в том, что мои мысли были заняты не Мортоном и его преданной мерзкой шавкой, а словами Саманты. И я почти не чувствовала боль.

Мне нужно было что-то решать.

Для начала понять, кто я.

В некотором смысле полученная от Саманты информация развязала мне руки. Любовь к родителям, понимание того, что у меня есть сестра, пусть и предавшая меня однажды, неким необъяснимым образом сдерживало меня от каких-то решительных шагов. Теперь же…

Настоящие родители меня бросили. Приёмные… не доверяли мне. И были готовы запереть в каком-то жутком монастыре, лишив возможности выбора и правды. Мне не за кого было держаться, даже за воспоминания.

И значит, мои руки развязаны.

На этот раз Мортон не стал и пытаться лечить мои ссадины на позвоночнике и сбитые колени: он вновь предпочёл кровати жёсткий пол. Кроме того, у меня болело и саднило горло, потому что Мортон словно мстил за моё молчание, то и дело сжимая то руками, то магией мою шею. Ему следовало надавить всего чуть-чуть сильнее, чтобы закончить с этим всем — иногда я почти жалела о его самоконтроле.

Если Мортон знает, что я опасна, почему же он… почему он так ведёт себя со мной, словно не то что не боится — нарывается на выплеск моей злости или отчаяния? Провоцирует его?

Я не знала.

Следующие после отъезда Саманты две недели я провела, как в бреду. Неожиданно поднявшаяся температура, кашель, мучительный для повреждённого горла, слишком редкие визиты нерешительного и медлительного лекаря, словно Мортон не желал избавить меня от мучений, наоборот — продлевал их, как мог.

Впрочем, можно сказать, я даже была ему благодарна. Жар защищал от постельных притязаний Мортона, а ещё плавил горькие и тревожные мысли — о прошлом, о будущем.

О Вильеме.

Я жалела, что подвергла его опасности, что мстительность Мортона велика, и если из-за гипотетического влиятельного отца муж вряд ли причинит юноше физический вред, то может изрядно подпортить научную стезю. Впрочем, Вильем для меня — перевёрнутая страница. Я сама перевернула её, добровольно и осознанно.

Так ему будет лучше.

Вылечившись, я, пошатываясь от немыслимой слабости, ещё несколько дней не покидала комнаты, бездумно просиживая у окна часами. То и дело я видела Мортона и слуг внизу, но Вильема — ни разу, что ещё раз убедило меня в факте его отъезда.

Надо было отпустить эту историю. Раз и навсегда.

Я говорила себе это днём, мысленно твердила, просыпаясь ночами, порой по пять раз за ночь. Вот и сегодня тоже. Было около двух часов ночи, когда я села во влажной от пота постели, растерянно и вяло моргая отяжелевшими со сна веками. Дурнота и слабость болезни прошли, но на смену им явились ночные кошмары, в которых Койнохолл рушился под воздействием моего своевольного дара, и я задыхалась под обломками. Но сейчас я не могла припомнить никаких деталей разбудившего меня сна. Чтобы хоть как-то прийти в себя, отщипнула несколько виноградин от лежащей на блюде тяжёлой лиловой грозди: в период болезней меня всегда тянуло на кислое. В этот момент раздался странный глухой звук, он исходил от окна, и я невольно уставилась туда. Чуть не вскрикнула: за окном в темноте парила слабо мерцающая, тающая на глазах багряная роза.

Я не знала, был ли Мортон дома или нет — меня он не навещал уже дней пять как. Действительно, какой прок мог быть от вялого безвольного тела? Выходить в сад в ночи было крайне рискованно, но ещё более немыслимо — оставаться на месте, глядя, как безвозвратно исчезает иллюзорный цветок.

Что сказать Мортону, если он увидит меня, бродящую в ночи по замку или по саду, я даже не потрудилась придумать. Все равно голова отказывалась работать должным образом… В теле чувствовалась слабость, но голова не кружилась. Я сполоснула лицо водой, ночной майский воздух холодил влажные щёки.

Вильем оказался за одной из небольших каменных беседок в розарии, не дающей возможности разглядеть нас из окон Койнохолла. Так себе успокоение, но в тот момент я действительно почти забыла о Мортоне: сердце заколотилось, даже слюна сглатывалась с трудом. Вильем меня звал, Вильем ко мне пришёл!

И тут же мне захотелось отвесить себе пощёчину. Пришёл, но с какой целью? Не попрощаться ли? Любовь рождается в разговорах, которых у нас было преступно мало. Он не мог испытывать ко мне ничего, кроме сиюминутного влечения — и это он ещё не знает обо мне ничего. Если я не была нужна даже родителям… ни тем, ни другим, кому я вообще могу быть нужна? Некстати подумалось о том, что раз мне уже двадцать пять, то наша разница составляет целых шесть лет, а не пять, как я думала раньше.

Бесперспективно. Безнадёжно.

И лицо Вильема, безумно красивое, как и всегда, но замкнутое и холодное, подтверждало мои опасения. Поэтому я стёрла с губ неуместную жалкую улыбку и не стала делать попыток коснуться его, хотя собственная кожа вдруг стала ощущаться металлической сетью, в которой бьётся обезумевшая от неволи стая слепых и безумных птиц.

— Ты меня звал? — пробормотала я, отводя взгляд от его лица. Отчего-то Вильем надел белоснежную рубашку, слишком заметную в полумраке, но у меня не хватало сил злиться на него за это. За что бы то ни было.