Чтение онлайн

– Есть, пить, спать, по бабам ходить, морду бить – вот эт дело. Вот эт по нашему! – смеясь, говорил Иван. – А то моя, тварь такая, совсем распоясалась. Решила, что уже и денег я в свою квартиру принести не в состоянии. Заработок свой я получить и принести могу, но она не увидит ни копейки, пусть для начала уважать настоящего мужика научиться.

Шелков лишь закатил глаза, слыша его глупые речи, которые были изрядно противны ему.

Когда все рабочие разошлись и в мастерской, кроме Николая, остался лишь Осип Евгеньевич, который тоже уже сбирался уходить, Шелков решил обговорить с ним кое-что. Медленно приблизившись к хозяину, Николай бросил на него озадаченный взгляд.

– Осип Евгеньевич, простите, что я задерживаю вас, конечно… Я, честно сказать, и сам не думал… Да что-то мне вообразилось тут… – приглушенным тоном начал было Николай. Голос его даже немного дрожал от опаски высказаться неясно и глупо. Он глубоко вдохнул и выдохнул, дабы собраться с мыслями как можно точнее.

Осип Евгеньевич, не совсем понимая того, что ожидает от него Шелков, напрямую поинтересовался:

– Ты чего-то хотел, Николай? – добродушно спросил его пожилой мастер, ласково и «по-отцовски» глядя на Шелкова. – Спрашивай уж.

– Ежели вас не затруднит, можно попросить уделить мне немного времени? Я вас сильно не задержу. Можете остаться ненадолго, пожалуйста?

– Могу… Я тебя всегда уважал, сын купца, с первого же дня. Давай поговорим о том, о чем ты там хочешь завести разговор. Только вот терпеть не люблю я вести беседу стоя. Присядем уж тогда.

– Конечно, присядем, Осип Евгеньевич. – Николай кивнул. – И все же долго я вас утомлять не собираюсь. Есть один вопрос, который хотел бы я очень вам задать и также хотел бы получить ответ на него от вас.

Они присели. Пожилой мастер внимательно уставился на Шелкова. Николай же еще несколько раз откашлялся. Всегда, когда он собирался говорить с кем-либо на волнующие его сердце темы, на него накатывал кашель.

– Я слушаю тебя, Николай, – спокойно произнес мастер.

– Если бы вы, Осип Евгеньевич, скажем так, в один ничего не предвещавший день потеряли бы вот эту прекрасную мастерскую…

– Это как это так «потеряли»? Что это ты городишь такое?

– Ну, скажем поджег ее кто-то, к примеру, или чиновники потребовали бы отдать ее державе для чего-нибудь, или, скажем, прошелся бы ураган и снес здесь все, но вы бы при этом остались живы. Понимаете? Вы живы, но у вас, грубо говоря, ничего не осталось.

– То что же? Ну не осталось… Я, так сказать, жив, а мастерской нет. Так, ну и что же?

– Смели бы вы начать все с чистого листа и заново строить подобную мастерскую, искать рабочих, самому на ноги вставать, м-м-м, Осип Евгеньевич? – Николай сжал обе своих руки в замок.

– Вон это какой вопрос ты мне задал, значит… – Осип Евгеньевич сделал задумчивым лицо свое.

– Да, и мне очень интересно было бы узнать ваше решение, случись все действительно так.

– Если моя сообразительность мне не изменяет, то ты, кажется, хочешь мне сказать таким образом, что сомневаешься в том, стоит ли тебе жизнь свою налаживать, заново укрепляться, дальше идти? Меня об этом ты спросить хочешь?

Николай на слова Осипа Евгеньевича даже опустил голову и, казалось внешне, ушел в себя.

– Я, Осип Евгеньевич, советоваться привык с людьми, коим доверяю… Собственно, да, в какой-то степени верно вы поняли меня. В замешательстве нахожусь я последние несколько дней.

– Пойми ты, – Осип Евгеньевич вдруг резко поднялся и ближе подошел к сидящему Николаю. – Если взять лягушонка. Ну, представляешь себе лягушонка? Так вот, если взять его с «прекрасного» для него огромного болота, тем самым лишая дома да крова, и бросить в кувшин с растопленным маслом тонуть, то он, разумеется, и так уже потерявший все на свете, может сдаться и потонуть в масле. Но если… Если! Он начнет барахтаться, работать, стараться, стараться и стараться, в конце концов и то масло взобьет, что тоже неплохой работенкой считаться будет, и жизнь свою спасет, и выпрыгнет из этого кувшина, и найдет себе лучшее болото.

– Если же не найдет… Что тогда? – Николай тоже встал и взглянул прямо в глаза мастеру.

– Ты думаешь, что не найдет, а я уверен, что найдет, поскольку лягушонок тот, ой, не пропащий на этот свет уродился. А если бы лягушонок этот принялся пищать другому, утопающему лягушонку, будет ли тот пытаться в масле барахтаться или нет, стало быть, если бы тот ответил ему: «Нет, помирать буду», – то и наш лягушонок послушал бы и помер? Да что же это за лягушонок-то такой, который вместо того, чтобы действовать, спрашивает у других, стоит ему жить али не стоит? – так же глядя в глаза Николаю, проговорил Осип Евгеньевич.

– К чему эти сказки?! – воскликнул Николай. – Я просто задал вам определенный вопрос, а взамен услышал притчу.

– Э-хе, так мир куда бы лучше и безобиднее был, если бы все взрослые люди хоть немного пытались возродить в себе простоту, искренность и веру в чудо, коими обладают еще не испорченные этим бытием дети. Этой реальностью, которую творят взрослые, между прочим.

Шелков ничего не ответил и, казалось, что вновь ушел в себя.

– Идем, Николай. Считаю я, что все самое важное я уже сказал тебе касательно разговора твоего. – Осип Евгеньевич направился к выходу, за ним молча последовал и Николай. Выйдя на улицу, Шелков ощутил всю приятность тепла летнего вечера и, вспомнив, что сегодня получил он немаленькие деньги, немного засиял в душе.

Закрывая мастерскую, старик медленно проговорил:

– Думаю, что мастерскую бы я выстроил заново, если ты еще ждешь от меня ответа сего. И была бы она лучше и прочнее прежней. Но это я, а вот ты. Мы неравные. Потому и вопросы подобные совершенно бессмысленны, как сильно бы ты не уважал меня или еще кого.

Всю дорогу домой Николай обдумывал слова хозяина мастерской, голову его переполняло много мыслей, и пока он не знал, на какой из них стоило ему сделать заключение.

Войдя в квартиру, он тут же снял свою обувь и проследовал к себе в комнату. Несмотря на некоторое негодование в душе своей, сейчас вновь почувствовал он прилив сил и счастье, вспоминая о полученных деньгах.

Достав их из рубахи, он тут же принялся пересчитывать их, кладя каждую бумажку на близстоящую с кроватью тумбочку.

– Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят рублей… – считал он медленно и очень внимательно, боясь нечаянно сбиться или пропустить иную бумажку.

Насчитал он четыреста три рубля, что несказанно грело душу ему, поскольку деньги были далеко не малыми. Он примерно постарался предположить в голове своей вариации, на что эти деньги могли бы пойти. Большую часть он намеревался скопить, а рублей хоть сто потратить на приличную одежду и, возможно, постель новую для себя. С каждой секундой ощущал Шелков все большее и большее чувство довольства. И хоть тот господин и не удосужился поблагодарить каждого работника самолично, однако это поощрение в денежной сумме восполнило всю невысказанную благодарность его. Теперь же, когда эти драгоценные бумажечки лежали перед очами его, он стал думать, что то, что покупающий мебель господин хотя бы сделал кивок головой, это тоже считается мерой его благодушия ко всем. И глядя уже с полминуты на деньги эти, Николай и вовсе сделал вывод, что никакие слова благодарности и поклоны не надобны ему. Решил он, что это совершенно бесполезные изъяны, которые все равно не передают саму суть чувства благодарности. А вот эти вот деньги как раз и являются тем самым источником и словом «спасибо».

Шелков, будучи несказанно счастливым, завалился на кровать свою. Он отвернулся к стене и с улыбкой разглядывал как прохладный летний ветерок нежно колыхал зеленые листочки стоящей почти прямо под его окном березы. При благоприятном расположении духа Николай всегда получал какую-то долю энергии от созерцания природы, даже некое исцеление души, хоть он и нечасто мог наслаждаться сим, что тоже, считал он, нужно исправлять уже в конце концов, и начать в полной мере извлекать хоть таким действием силы и, как считал он, долголетие земной жизни.