Чтение онлайн

– Марина, скажи... Если, конечно, это не слишком личное...

Лейшина глянула в лицо Димитри и разрешила:

– Спрашивай.

– А что ты отвечала, когда тебе говорили, что ты не любишь свою страну? Свой край?

– Ничего личного, Димитри. Что любовь и ложь несовместимы, а страна состоит из людей.

– Но наверняка ведь тебе доказывали, что кто-то должен жертвовать собой ради общего благополучия, и если спрашивать желания каждого, то и страны не будет?

– О да, - усмехнулась она.
– Доказывали, и не раз.

– И ты?

– А я в пример приводила Полю. Которая прекрасно знала, на что подписывается, когда пошла служить в часть МЧС. И Лелика, про которого я тогда совершенно не была в курсе, что он муж Алисы. Но который тоже пошел на службу в ту же часть после срочной в ВДВ с открытыми глазами и полным пониманием ситуации. И на других таких же, понимающих. Потому что именно они легче остальных оставались на сверхурочные дежурства, и на усиление в Сосновый Бор поехали как раз такие. Впрочем, после аварии как-то все дискуссии и закончились сами собой.

Димитри поднял голову и выпрямился, показав Марине обычную вежливую улыбку.

– Очень познавательная беседа, Марина. Спасибо. Это мне и правда следовало знать.

– Хорошо, если так, - вздохнула правозащитница.
– Пойду я домой, пожалуй. Пока нас тут не закрыли, и муж меня не потерял.

– Да, конечно. Пойдем, я провожу тебя.

Портал он поставил без накладок, хоть и сам слегка удивился этому. От услышанного в голове слегка звенело. Проводив Марину, Димитри неожиданно для себя отправился порталом к Айрилю да Юну, по счастливой случайности оказавшемуся в городе, с вопросом, как найти Дейвина да Айгита.

– Прийти к нему домой?
– предположил маркиз.
– Он сейчас не в рейде.

Так и вышло, что Димитри звонил в дверь квартиры Дейвина в Автово в одиннадцатом часу вечера. Оба они об этой встрече сказали только то, что в ту ночь выпили два литра виски и три литра вина и расстались трезвыми с рассветом, заключив договор о дружбе, подобный тому, какой Димитри заключил с Полиной Бауэр. А ранним утром Димитри ушел в Исюрмер говорить с магистром Академии Аль Ас Саалан.

Эгерт Аусиньш в это самое время был в Исанисе и беседовал с Жехаром да Ги о суде, людях Нового мира и особенностях жизни в столице империи. Ему предстояло договориться о следующих встречах и узнать часть истории Полины Бауэр, которую она сама вряд ли сочтет хорошей темой для разговора. Заодно, для справки, он задал досточтимому столичного храма вопрос о том, как сааланская строгость в нравственных вопросах сочетается с профессией, выбранной Гайямом да Вреем. И получил совершенно неожиданный ответ. Досточтимый сказал: "Если Новый мир настолько широко использует насилие, вероятно, способов получить желаемое по согласию его жители просто не знают. Кто-то должен им показать, как это правильно делать. Почему бы и не Гайям, если ему не жаль своего времени и оплата его устраивает?" Эгерт записал ответ в блокнот и перешел к следующему вопросу.

К Гайяму да Врею он вернулся только за подтверждениями услышанного. Получив скупые "да" на все заготовленные вопросы, журналист задал последний:

– Гайям, и все-таки. Ваш интерес к подопечной вашего коллеги Жехара да Ги - чем он был изначально вызван?

Порнозвезда вздохнул и мечтательно посмотрел куда-то вверх.

– Ты не понимаешь. Она так пела... Я слышал голоса лучше - здесь у вас их много. Я видел женщин красивее, и вижу каждый день. Моложе, здоровее, менее уставших и недовольных... это все так. Но тогда каждый вечер она брала меня за сердце, подкидывала его вверх, и оно летело, как летают тут птицы. Говорят, она больше не поет с тех пор, как тогда, в Старом дворце, велели забрать у нее китар. Поэтому я не хочу возвращаться, хотя меня звали. Не из-за еды или одежды. Не из-за благ и удобств. Лишь поэтому, и причину я нахожу достаточной. А больше я тебе ничего не скажу.

Только к лету я сообразила очевидное для всех: Исиан Асани если не перебрался жить к Полине, то по крайней мере очень тесно общается с ней. Меня эта новость внезапно развеселила. С одной стороны - ну да, с ней дружили вообще все, кого она сама не хотела оттолкнуть. С другой - она как будто нарочно собрала вокруг себя всех, кто когда-либо поучаствовал в моей жизни не лучшим образом. И это после того как она дружила и танцевала с Леликом. Первым был Дейвин, потом князь, теперь вот Исиан. Ну а что? Логично же? Логика при этом казалось какой-то странной даже мне. Я понимала, что последовательность событий можно увидеть только в одном случае: если представить себе на минуту, что это не я завидовала Полине, ее четкости и внятности, умению себя держать и принципиальности, а она мне всю жизнь следовала и подбирала за мной моих мужиков или тех, кого ими считала. И раз такая мысль пришла мне в голову, вероятно, именно это я и предположила.

Когда Хайшен оказалась в крае, я ей выложила все мои рассуждения, ожидая очередной дисциплинарной меры. К тому времени я уже успела и постоять на одной ноге в восьми позах, и вдоволь посчитать шаги - на подход по двести прямых, по двести обратных, по двести вбок вправо и влево, по сотне приставных, по сотне распашных, а еще скользящие и летящие, прыжковый шаг и шаг-полет. И постоять "плетнем" - держа руки горизонтально - тоже успела. До зеленых звезд в глазах. И сейчас, за найденное, ждала чего-то особо извращенного, такого, после чего одна мысль о зависти или ревности будет вызывать у меня ужас и желание пойти на стадион поотжиматься. Самой. Во избежание. Но Хайшен мне посочувствовала.

– Это действительно очень грустно, - сказала она, - когда человек, который для тебя важен, не хочет с тобой знаться. От этого возникает отчаяние, а от отчаяния - гнев и злость. И ревность может быть вызвана гневом и злостью даже в большей степени, чем любовью. Именно поэтому Вейен да Шайни послал убийцу ко мне. Но ты все поняла сама. Молодец. Награди себя за это чем-нибудь, что тебе действительно понравится.

Над этим ее заданием я думала неделю. А ближе к выходным позвала Макса в город. И сделала сразу три приятные вещи: переоделась из серых приличных джинсов и серого худика в голубые джинсы с орнаментом по боковому шву и футболку с котом на заборе, выбрила виски и позвала Макса попить пива и послушать музыку в городе. Два часа мы искали место, периодически притыкаясь где-то у стойки, чтобы дернуть кофе или ликера, но остаться нигде не тянуло. А потом место нашлось. Им оказался рокабильный кабак "Папин чердак", расположенный, по законам жанра, в подвале. Вот там мы зависли до утра. И выпили. И отвязно поплясали, хотя танцпол был метра три максимум. А утром вернулись: я с довольной улыбкой шире ушей, а Макс слегка озадаченный, но веселый. Вив посмотрела на меня очень круглыми глазами и спросила, понимаю ли я, что мне за это будет. Я честно призналась, что пока представления не имею, но как только будет, так я сразу и пойму. И пошла работать, думая, что как наши приключения ни назовет Хайшен, теперь это, кажется, мое хобби. Не без удовольствия, если честно.

Хайшен пришла через пятнадцать дней. Увидела мою прическу, приподняла брови и уронила: "Я слушаю". И услышав мой рассказ - а я рассказала все как есть - вынесла вердикт одной фразой.

– Конфиденции ежедневно, занятия на стадионе тоже, то и другое по часу в день.

Я поклонилась, подчиняясь решению.

...не хватило. Через три недели я снова выдернула Макса в кабак. Не столько выпить, сколько потанцевать. Прекрасно понимая, что тащу себе на голову новые взыскания. Но меня это ни капли не волновало. А в конце лета в этом же самом кабаке я встретилась с Эгертом. Он принес целый список вопросов. Чтобы понять, что планируется "разговор по душам", не надо было даже смотреть ему в глаза - он снял очки и начал их протирать, это всегда значило, что сейчас он скажет что-то глубоко личное. Я решила не ждать.

– Ты хочешь спросить про мое гражданство?

– Знаешь, в общем, да, - согласился он, - но очень в общем. Алиса, все-таки почему ты не осталась в Лаппеенранте? Ведь можно было просто не возвращаться. После нашего разговора в двадцать третьем. Или после побоища в Заходском в двадцать втором. Или в любой из твоих визитов в Суоми. Но ты возвращалась и возвращалась, пока не стало слишком поздно. Почему?

– Так сразу не ответишь, - я озадачилась.
– Я скажу, но... знаешь, это даже не магия, магия в конце концов моя работа. Это какая-то стремная мистика. Понимаешь, у меня было ощущение, что меня уже нет, а есть городской камешек или кирпич в стене, который думает, чувствует и даже действует. Который когда-то был живой девочкой и теперь все еще сохраняет ее форму, но на самом деле я - только город. Маленькая часть, которой дано чувствовать все, от окраины и до окраины, от залива и до Невы, но только пока я тут, внутри. Уехать было как перестать быть. Так было для каждого из нас, для всего боевого крыла. И те, что стали пеплом в Заходском, и те, кого расстреляли на блокпостах, и те, кто погиб, сохраняя реликвии города, умирали, чтобы остаться тут. А уехав... я не знаю, сдохли бы, наверное. Или спились, как белоэмигранты... Знаешь, что смешно?

– Скажи?
– Эгерт не писал в блокноте и не держал на столе диктофон, а смотрел на меня, как смотрел тогда, летом двадцать третьего года, у Майорши - внимательно и тепло, но откуда-то со своей стороны.

– Они точно так же тут прилипли. И да Айгит, и да Онгай, и Шил да Лам, и все, кто не смог решиться уйти вместе с Димитри, и все, кто не ушел, когда уходили люди да Шайни. Даже эта тварь да Шадо просится назад. Его не пустят, конечно, но сам факт.

– И Димитри?
– удивился Эгерт.