Чтение онлайн

Князь стоял у высокого окна в своем дворце на вершине Санджакдар Йокусы — Холма Знаменосца — на берегу Босфора. По преданию, на этом месте пал, сражаясь с турецкими ордами, последний император Византии — Константин IX Палеолог. Подходя к окну и разглядывая отсюда купола великого отуреченного города, Кантемир чувствовал, как невольно сжимается сердце. Когда его тесть, Штефан-воевода Кантакузин, приступил к строительству этого дворца, турки забеспокоились: слишком многое было видно с этой вершины, нескромный взор мог проникнуть отсюда даже за стены султанского дворца Терхане-Сарая. Но деньги и умение ими пользоваться и на сей раз сделали свое дело. Дворец получился на славу и дерзко взирал теперь на величие Стамбула, оплота непобедимой Оттоманской империи, города удивительной красоты и архитектурного разнообразия. За многие сотни лет здесь было возведено столько храмов, мечетей, церквей и грозных укреплений, что нельзя было ни сосчитать их, ни узнать имена всех строителей. Однако, склонясь над запутанными, замшелыми письменами на какой-нибудь каменной плите, можно было не без труда разобрать чье-то имя. Приложив известные усилия, любитель древностей сумел бы, возможно, узнать, что немалая часть построек возведена в царствование великого византийского императора Юстиниана I. Можно было узнать еще, что зодчие Анфимий из Тралла и Исидор из Милета обессмертили свои имена, соорудив прославленную Айя Софию. Всесокрушающее время, однако, стерло имена сотен и тысяч других, тоже стремившихся к бессмертию, но канувших бесследно во тьму веков.

Князь смотрел с высоты на частокол башен, ряды аркад, на море крыш из красной черепицы. Этот город с древнейших времен накапливал у берегов Мраморного моря лучшие творения человеческого разума и рук. Собирал эти сокровища, словно для самой вечности. Вот тут — всемирно известные храмы святой Ирины, монастырь Хора, далее — построенные позднее мечети Баязета, Шах-заде, Сулеймана, Ени-Джами, чьи минареты словно стремятся проколоть остриями шпилей небеса; там, еще дальше, — роскошный Саад-абад, новый дворец султана. В тот октябрьский день стареющий Стамбул дышал лениво, расслабленно. Над городом, цепляясь за верхушки минаретов, неспешно плыли космы желтоватого тумана, смешанного с пылью, вздымавшейся с кривых и грязных улочек.

Точно так же, расслабленно и лениво, текла в этом городе жизнь. И высился над ним дворец иноземного князя, влачащего в нем дни вдали от своей страны и народа. С немалым трудом скиталец выстроил прекрасный дворец, окруженный стенами и просторным садом, через который текла узкая речушка. С фасадом, украшенным колоннами, с верхними этажами, по турецкому обычаю снабженными сакнасиями [30] , прикрытыми решетками, дворец стал жилищем одного из послушных подданных султана.

Кантемир вздрогнул; он не слышал, как к нему подошла жена — княгиня Кассандра. Почувствовав легкое прикосновение руки, Кантемир бросил на нее быстрый взгляд и вновь повернулся к окну, безмолвно всматриваясь вдаль.

— Дающий волю скорби не доживает до конца срока, отпущенного ему господом, — прозвучал голос Кассандры. — Твои руки холодны. Опять неприятности?

Кантемир не пошевелился. Помолчав, ответил, не отрывая взора от расстилавшегося перед ним города:

— Источник нашей скорби, милая, — перед нами. Гляжу на величие этого города, и становится страшно. — Князь повернулся к жене, скупо усмехаясь краешками губ. — О сроке же не тревожься. Доживу свои дни без вычета.

Кантемир посмотрел на Кассандру с нежностью. Княгиня оставалась такой же, какой была одиннадцать лет назад, в Яссах, когда они справили княжью свадьбу, и юная супруга от робости едва осмеливалась поднять глаза от земли. С тех пор она подарила ему четырех сыновей и двух дочерей. Княгиня по-прежнему была жизнерадостна и умна; речь ее звучала негромко, с достоинством. Кассандра старалась не докучать мужу, когда знала, что он сердит. Но если плохое настроение не оставляло князя и после чарки венгерского, разбавленного водой, или чашечки кофе, жена подходила и утешала его, умея всегда найти нужные слова. В тот день она была бледна, глаза не блестели, как обычно. На высоком лбу проступала паутинка ранних морщинок, под глазами легли голубоватые тени. С некоторых пор княгиня прихварывала. Лечение, правда, укрепило ее, Кассандра говорила даже, что выздоровела совсем, но, глядя на осунувшееся, усталое лицо жены, князь не очень этому верил.

— Будь осторожнее, Дмитрий, в твоих ночных поездках, — попросила она. — Не доверяйся каждому, с кем встречаешься. Я за тебя боюсь. Не могу уснуть, пока ты не вернешься. Если с тобой случится беда — не жить и мне...

— Твоя правда, — нахмурился Кантемир. — У стен Стамбула есть уши, его окна — всевидящие глаза. Но я осторожен и не рискую попусту. С тех пор как Петра Толстого, резидента московского царя, бросили в темницу Еди-Кале, не встречаюсь ни с кем, кроме послов Франции и Англии...

— Но и с иными людьми...

— Верно. Однако принимаю их или гощу у них открыто, у всех на виду. Они мне — друзья, мне нечего тут скрывать.

— Дмитрий, милый, не мне давать тебе советы. Ты образован и умен, ты знаток людских нравов и книг. Но сердцем чую, тебе опять грозит людская зависть и вражда. Берегись, Дмитрий, даже тех, кого считаешь друзьями: в Стамбуле дружба продается и покупается за золото, ты знаешь это сам.

Кантемир не отрывал взора от великой столицы. Вдали голубели просторы Черного моря, за которым лежала его страна, Земля Молдавская, желанная его родина. Страна отцов, дедов и прадедов, добрая и щедрая к людям, но истерзанная жестоким иноземным игом; страна, к которой он неотступно стремился в помыслах и которая ждала его.

Вечерело. На столицу османской державы опускались прозрачные сумерки. Последние лучи солнца боролись с ними, но таяли в них и никли, окрашиваясь кровью. На ближайшем перекрестке появились двое всадников. Приблизившись, оба легко соскочили с коней. Ехавший впереди высокий худой человек бросил повод слуге, и тот повернул обратно, уводя обоих скакунов, и исчез вскоре за углом.

— К нам жалует Хасан Али, астроном, — сказал Кантемир жене. — К чему бы он так нежданно?

Кассандра вышла, чтобы распорядиться о приеме знатного гостя.

Хасан Али, астроном, вошел в комнату князя, не ожидая приглашения. Его и не требовалось: то был старинный друг Кантемира, часто посещавший это прибежище философских бесед. Астроном был намного старше князя. Сын молдавского господаря давно понравился ему своим острым умом и нетерпеливым стремлением к познанию и исследованию. Астроном открыл молодому князю многие тайны своей науки о небесных светилах, познакомил с историей и языком осман. Встретив его у порога, Кантемир пожал гостю руку, подвел его к креслу.

— Ассалям алейкум, бей-заде [31] Дмитрий, — приветствовал его Хасан Али. — Здоров ли?

— Спасибо, здоров, — ответил князь. — Рад видеть тебя, челеби [32] , в моем скромном доме.

Лицо астронома было узким, черные глаза — навыкате; шишковатый нос некрасивым горбом нависал над тяжелыми губами, гораздо более полными, чем приличествовало столь ученому мужу. Не красили его и брови, кустистые и жесткие, как усы у старого кота. Хасан Али был вдов и жил в одиночестве в своей богатой усадьбе в предместье Эюб, на берегу реки Кяджис Кхане, усердно занимаясь астрономическими исследованиями, философией и языками.

Кассандра внесла на серебряном подносе две чашечки кофе и бокалы шербета из лепестков розы. Доверенный слуга князя, которого хозяин прозвал «капитаном», по имени Георгицэ, поднес им дымящиеся трубки. В доме была известна привычка гостя прихлебывать горькую кофейную пенку и потягивать острый табачный дымок, время от времени подслащивая угощение глотком прохладного шербета. Чтобы сделать другу приятное, Кантемир старался поступать таким же образом.

— Ты, конечно, знаешь, бей-заде Дмитрий, что в твоем доме я чувствую себя лучше, чем где бы то ни было на свете, — молвил Хасан Али, прихлебнув из чашечки, украшенной розовыми колечками.