Чтение онлайн

птичьи яйца, и я от них быстро поправлюсь. Досадно, что как

раз сейчас, когда я так охотно наблюдал бы прилетающих птиц,

я вынужден лежать.

Тут он вновь погрузился в печальное раздумье.

Я загрузил делами всех участников экспедиции. Все заняты

и кажутся спокойными. Никто ничего не говорит, но каждый

понимает, конечно, что с Гансоном дело обстоит плохо.

12 октября. Я дежурил сегодня около Гансона до пяти утра.

Доктор забрался на свою койку (она расположена над койкой

Гансона); ему удавалось время от времени задремать. Гансон

неспокоен; его мучит непрерывная судорожная икота.

Он так сильно потеет, что на подушку скатываются крупные

капли пота.

8 5 утра доктор сменил меня, расспросив сначала подробно

о состоянии Гансона ночью.

9 утра. Гансону стало как будто лучше. Доктор доволен его

пульсом.

12 часов. Гансон проявляет беспокойство. Состояние его,

по-видимому, улучшается. Он хочет есть, но в его желудке

ничто не удерживается.

Доктор решил, что у Гансона чрезмерная продукция

желудочного сока; он хочет провести операцию откачивания

излишней кислоты.

13 октября. Сегодня рано утром врач оперировал Гансона.

Путем прокола желудка с левой стороны он удалил избыточную

жидкость. Болей у Гансона после этого не было. Он стал

жаловаться лишь тогда, когда снова наступил приступ

сильной икоты.

— Мне теперь легче,—сказал Гансон спустя несколько

часов после операции.—Меня, наверно, делала больным избыточная

жидкость в желудке.

Врач, однако, считает, что эта операция была ни к чему. По

его мнению, не в порядке слепая кишка.

Теперь он делает Гансону частые уколы, которые его

успокаивают и в то же время стимулируют жизненные силы.

Гансон просит пощадить его и меньше колоть. Врач терпеливо

дежурит у постели больного и Ьремя от времени щупает его

пульс.

Все люди, за исключением врача и Фоугнера, которого я дал

ему в помощь, пошли отдыхать в сравнительно уютную большую

зеленую палатку.

Я сам попытаюсь немного отдохнуть в своем спальном мешке

между ящиками с продовольствием.

14 октября в 2 часа утра меня разбудил Фоугнер и сообщил,

что Гансон умирает и обязательно хочет перед смертью

поговорить со мной.

Войдя в домик, я нашел Гансона лежащим на койке; он

был спокоен и сохранял полное самообладание. Доктор сидел

на табурете возле него и уступил мне место, когда я вошел.

— С добрым утром,—произнес Гансон,—доктор сказал, что

мне осталось жить недолго. Слова его, конечно, оправдаются.

Я, собственно, был уже к этому почти подготовлен; к тому же

особенных болей я не испытываю, мучит меня только

постоянная икота. Жаль мне очень, что я не смогу довести до конца

свою работу; как раз теперь, когда весна не за горами, мне бы

особенно хотелось еще немного пожить. Много бывает дела,

когда появляются птицы.

Затем он спросил меня, как я думаю распределить лежащие

на нем обязанности после его смерти.

Я сказал, что поручу Фоугнеру коллекционирование и

подготовку препаратов морской фауны, а Ивенсу наблюдения над

птицами и тюленями, но что им нужно будет дать в помощь еще

кого-нибудь. Он слушал меня с большим интересом.

Затем он возобновил разговор:

— Скажи, друг, где вы меня похороните?

Я ответил:

— Там, где ты захочешь.

— Помнишь ли ты большой валун там, высоко на мысе Адэр?

В тысяче футов над уровнем моря. Мы были там как-то в

воскресенье полгода назад? Там, в сени большого камня, хотел бы

я лежать... Впрочем, нелегко ведь вырыть могилу в промерзшей

земле. Вы положите меня, верно, в гробу...

Я обещал ему, что все его желания будут в точности

выполнены.

Затем мы говорили о его доме и близких.

— Поверь мне, Борхгревинк,—сказал он,—когда мы в

начале экспедиции прощались с Христианией, я ощущал переход

к новому этапу сильней, чем сейчас, когда я навсегда расстаюсь

с этим миром! У меня такое чувство, будто я отправляюсь в

долгий, долгий путь. Ничего нет в смерти особенного. Я представлял

ее себе совсем по-другому... Хорошо, пожалуй, что я умираю

тут и не вижу слез близких людей.

Затем он вновь посетовал на то, что не сможет довести до

конца свою работу.

По всему его телу выступил обильный пот. Однако болей,

сказал Гансон, он не испытывает никаких. Он благодарил меня

за все проявления добрых чувств, которые встретил в лагере

с моей стороны, и передавал приветы на родину. После этого

попросил позвать остальных товарищей.

Один за другим появлялись люди с обветренными лицами,

держа в руках меховые шапки. Один за другим подходили они

к койке Гансона, чтобы сказать ему последнее «прости».

Печально торжественной была в ту ночь минута, когда мы все

в последний раз собрались вдесятером. Перед моими глазами

стоит как живое и сейчас обрамленное седыми волосами

печальное лицо доктора, сообщающего всем собравшимся, что часы

Гансона сочтены...

Ныне и доктор перешел в тот великий неведомый мир, где

вечно сияет полуночное солнце...

У Гансона нашлось дружеское слово для каждого. Когда

все простились с ним и поблагодарили его за то, что он был

нам добрым товарищем, он вдруг ощутил прилив

жизненных сил.

— А что бы вы сказали, ребята, если б я сейчас с вами

побежал на лыжах?—и он рассмеялся...

Тихо покидали товарищи домик.

Последними уходили лапландцы.