Чтение онлайн

— Кончилась, Муст, навсегда моя охота на

тюленей,—сказал Гансон, и лапландцы тоже покинули домик. По щекам их

струились слезы...

Затем мы с Гансоном еще поговорили немного. Вслед за этим

я оставил его, пообещав скоро вернуться. Занявший мое место

врач получил от него несколько личных поручений и

распоряжений для передачи родственникам.

15 октября. С рассветом Гансону стало значительно лучше.

Врач сообщил мне с великой радостью, что состояние Гансона

заметно улучшилось и что он не вырвал съеденную пищу.

Гансон производил впечатление человека, еще полного сил,,

и никак не походил по своему облику на умирающего.

В 11 часов пришли сказать, что на мыс Адэр вернулся

первый пингвин. Гансон воспринял эту весть с живейшим интересом.

Он попросил меня убить птицу и принести ее к его койке.

Внимательно осмотрев мертвого пингвина, Гансон установил, что

перед нами немолодое животное.

' — Как раз теперь надо было бы мне жить,—сказал он,—

теперь, когда весна вот-вот наступит.

Солнце снаружи ярко светило. Был один из лучших дней,

какие только выпадали на долю экспедиции...

В 12 часов у Гансона наступила рвота и сильное

беспокойство. Он стремился беспрестанно изменить положение и просид

перенести его на другую койку.

Мы сколотили новую койку и поставили ее посреди дома.

Шерстяное одеяло повесили так, чтобы свет снаружи не падал

на лицо Гансона (это его, по-видимому, беспокоило). Однако

Гансон выразил желание еще раз увидеть солнечный свет. Доктор

убрал одеяло и открыл окно. Свежий воздух и солнечные лучи

ворвались в комнату.

Гансон вновь как бы обрел силы, полностью и радостно

улыбнулся солнечному свету. Затем он опять погрустнел и сказал:

— Надо же было так случиться, чтобы я покидал свет как

раз теперь, когда наступает весна и возвращается «Южный

Крест». С какой бы радостью вернулся я домой вместе с вами

после всех трудов и лишений.

Он глубоко вздохнул и попросил нас вновь завесить окно.

В последний час с Гансоном оставались лишь я и доктор.

За полчаса до смерти Гансон сказал мне, что не испытывает

никаких болей и чувствует только «онемение» в левой руке.

Он говорил ясным громким голосом и выглядел

относительно неплохо; его выразительные глаза неестественно

блестели.

Доктор, который накануне вечером получил от Гансона

несколько записных книжек и заметки на отдельных листках,

передал их мне, рассказав о содержании каждой записной книжки

в отдельности. Но я не был расположен в этот момент

углубиться в их изучение.

От имени всей экспедиции я принес Гансону слова

благодарности за его труды...

Это произошло в 2 ч. 30м. пополудни. После этого я оставил

палатку и выпил чашку холодного кофе. Никого из людей в

помещении не было. Я заметил их на северном берегу полуострова,

где они следили за стаями пингвинов, спешивших к

полуострову.

Множество коричневых поморников, высоко летая,

внимательно наблюдало за перемещением пингвинов.

После моего возвращения в домик у Гансона вновь была

сильная рвота, и он потерял сознание.

В 3 часа он испустил последний вздох; присутствовали при

этом только Клевстад и я; Клевстад в это мгновение молча

протянул мне руку.

Я спросил доктора о причине смерти.

— По всей вероятности, воспаление слепой

кишки,—прозвучало в ответ. Поскольку врач не был абсолютно уверен в

диагнозе, я предложил сделать вскрытие. Из уважения к памяти

умершего, учитывая заинтересованность в этом деле родных,

а также членов экспедиции, доктор немедленно выразил

согласие.

Я лично присутствовал на вскрытии. Заворот кишок...—

непроходимость кишечника—таков был диагноз.

— Однако,—заявил врач,—причина смерти не имеет ничего

общего с тем заболеванием, которым Гансон страдал в течение

целого года.

Глубокая печаль охватила наш маленький лагерь после

смерти Гансона.

Все мы за это время сильно сблизились друг с другом.

Каждый привык опираться на других, и теперь мы болезненно

ощущали отсутствие одного из товарищей, ушедшего навеки.

Гансон лежал, укутанный почти до подбородка в норвежский

флаг. Выражение лица его было мягким и спокойным. Из-за

мороза черты лица не менялись. Лицо его было словно изваяно

из мрамора.

Все были в сборе, я выполнил обряд короткого богослужения.

После этого мы перенесли нашего мертвого друга под навес,

на мороз.

Когда в тот вечер мы собрались вместе в домике, горе от

утраты с новой силой охватило нас» Напрасно пытались мы успо

коить себя с помощью холодного голоса рассудка. Жара нашей

душевной боли не мог охладить и господствовавший кругом холод...

Этой ночью была ужасная погода. На следующий день

бушевал такой шторм, что вне помещения нельзя было находиться.

Поэтому мы вынуждены были отодвинуть день погребения Ган-

сона.

Ветер завывал, каменный дождь барабанил по крыше, а

Гансон тихо покоился под навесом, и ничего не доходило до

него.

И все же мы не считали, что можем его там оставлять одного.

Мы чувствовали потребность время от времени пойти и

взглянуть на него при свете фонаря. И в жилом помещении люди

говорили пониженным тоном, как бы боясь разбудить

спящего.

16-го я послал Берначчи и Ивенса вверх по склону мыса

с тем, чтобы вырыть могилу близ валуна. Ветер сдул снежный

покров с мыса, тем не менее рыть в твердом промерзшем грунте