Чтение онлайн

— Ах да! Как я мог забыть? — Уайатт направляет лошадь к Сойеру. С лёгким усилием он поднимает девочку из седла, громко чмокает её в щёку и усаживает перед собой. — Я тоже тебя люблю, Элли Белли Бу.

Моё сердце пропускает удар.

Как будто Уайатт и без того недостаточно горяч. Теперь он ещё и милый до невозможности, обнимая свою племянницу.

Клянусь Богом, я сгорю заживо ещё до того, как мы с ним успеем расстегнуть друг на друге хоть одну пуговицу.

— Мы с Салли собирались проверить стадо, — говорит Уайатт. — Присоединитесь?

— Нам как раз туда и надо, — кивает Сойер. — Эта маленькая соня, — он кивает на Эллу, — проснулась только после семи.

Уайатт обнимает девочку, нежно покачивает.

— Красавицам нужен сон, да?

— Поехали, поехали! — Элла возбуждённо болтает ногами.

Уайатт смеётся.

— Ладно, ладно, поехали. Ты как, Солнце? — он смотрит на меня.

Во рту пересыхает. Я сглатываю.

Лучше бы он перестал сегодня быть таким.

Сначала эта откровенность за кофе. Потом гонка, смех. Почти поцелуй. Его забота о племяннице.

А теперь это.

Он проверяет, всё ли со мной в порядке после того, как его брат чуть не застукал нас в этом… почти поцелуе.

Уайатт Риверс мог бы быть чёртовски хорошим парнем.

Что совсем не укладывается в голове, потому что, кажется, этот человек в жизни не состоял в моногамных отношениях. И всё же он попросил меня не спать ни с кем другим, не так ли? А значит, по сути, мы моногамны.

Эта мысль вызывает у меня тёплую волну в груди, даже несмотря на то, что я тут же ругаю себя за излишние фантазии. Да, мы моногамны в том смысле, что не делим постель с кем-то ещё. Но состоим ли мы в отношениях?

— Всё хорошо.

Мы едем ещё минут двадцать. Я слышу и чувствую стадо ещё до того, как оно появляется в поле зрения. Пятнадцать тысяч голов скота — это земля, дрожащая под копытами, густой запах навоза в воздухе и низкое, непрерывное мычание.

Мы пересекаем гребень холма, и у меня перехватывает дыхание. Перед нами во всей осенней красе раскинулась Техасская холмистая местность. Бледная земля вспыхивает яркими красками последних оставшихся на деревьях листьев. Вдалеке виднеется река Колорадо — толстая синяя лента, отражающая ещё более глубокий оттенок безоблачного неба.

А дальше — стадо.

Коровы, сколько хватает глаз. Бурые, чёрные, пятнистые. Лонгхорны, ангусы. Одни огромные, другие совсем молодые, не старше года. Беременных коров можно сразу отличить по набухшим выменам и округлившимся животам, из-за которых они похожи на огромные бочки на тонких ногах.

— Мууу-мышки! — визжит Элла, указывая пальчиком.

Уайатт наклоняет голову, заслоняя её лицо от солнца своей шляпой.

— Хочешь поближе?

— Поехали! — тут же соглашается она.

Он наклоняется чуть ниже:

— Только если ты поцелуешь дядю Уая.

Улыбаясь, Элла целует его в подбородок, а затем морщит носик.

— Ты колючий, как папа.

О, не мне ей это объяснять.

Моё лицо до сих пор слегка чувствительно. Сегодня утром мама даже заметила, что у меня покраснело горло, и мне пришлось срочно выдумывать какую-то чушь про аллергию на новый гель для умывания.

Как же я хочу снова жить одна. Жаль только, что моя следующая квартира будет в Итаке, Нью-Йорк.

На самом деле, я хотела бы, чтобы она была здесь.

И чтобы я снимала её вместе с одним конкретным ковбоем.

Уайатт первым направляется вниз с холма, а мы с Сойером следуем за ним на несколько шагов позади.

— Похоже, вам с Уайаттом вчера было весело, — говорит Сойер негромко. — Он мне сказал…

— Я знаю, — я снова краснею. — Всё понимаю, Сойер. Да, это немного странно, что мы притворяемся парой. Но Уайатт выручает меня, и я ему за это благодарна.

— Уж больно вы хорошо притворяетесь.

Я пожимаю плечами.

— Мы давно знаем друг друга. Это помогает.

— Так. И ты даже не рассматриваешь вариант встречаться с моим братом, потому что?..

Мне становится жарко.

— Потому что Уайатт — это Уайатт. Он не хочет ни с кем встречаться. Тем более со мной.

Сойер бросает взгляд на брата.

— Я бы не был в этом так уверен. Думаю, он хочет быть с кем-то. Хочет осесть. Просто боится снова рисковать сердцем после того, что случилось с нашими родителями.

Моё собственное сердце болезненно сжимается.

— Это логично. Никто не хочет снова переживать такую боль… такую потерю.

— Ты делаешь его лучше, знаешь? Он всегда счастливее, когда проводит время с Салли Пауэлл.

Я молчу, не зная, что сказать.

— Так было и с ним, и с мамой, — продолжает Сойер. — Они были как два сапога пара, со своими книжками и сладкоежками. Сладкоежками? Или сладкими зубами? Как тут правильно?

Я смеюсь.

— Без понятия.

— Надо будет у Кэша спросить. Но суть в том, что с тех пор, как она умерла, он никого не подпускал близко.

Он делает паузу.

— Никого, кроме тебя.

Я краем глаза смотрю на Уайатта. Он, как всегда, держит поводья в одной руке, а второй обнимает Эллу. Он наклоняется, что-то шепчет ей, и я слышу, как она смеётся сквозь шум стада.

Глаза вдруг начинают щипать. Я моргаю и быстро вытираю нос.

— Ты в порядке? — спрашивает Сойер. — Я не хотел…

— Не извиняйся. Спасибо, что сказал это. Просто… иногда я забываю, насколько вы близки. Насколько вы хорошо знаете и любите друг друга.

Сойер улыбается.

— Мы знаем тебя тоже, Салли. И любим тебя тоже.

Чёрт. Ну всё, теперь я точно расплачусь.

Одна из тысячи причин, почему я всегда буду любить Хартсвилл, — быть частью чего-то.

Вне этого городка — по крайней мере, там, где мне довелось жить, — так мало людей вообще утруждают себя тем, чтобы сказать «привет», не говоря уже о том, чтобы узнать тебя по-настоящему.

Но здесь есть то, чего нет нигде. Настоящее чувство дома.

Я уверена, что такое чувство существует и в других местах. Но я никогда не пущу там такие же корни — не заведу таких же отношений, которые длились бы десятилетиями, как здесь. Может, поэтому мне так трудно воодушевиться перспективой долгой жизни в Нью-Йорке.