Чтение онлайн

Культпоход в театр с последующей экскурсией по городу вылился в интереснейшее событие, что же касается меня, то я стал в Виршау завзятым театралом, как только позволяло время, наведывался туда, как, впрочем, и к моим новым друзьям.

Если нам вдруг хотелось побыть в Виршау, приходилось топать 7 километров до городка и столько же обратно. Автобусы тогда не ходили. Но чего не сделаешь ради того, чтобы посидеть где-нибудь за кружкой пива или ради встречи с добрыми знакомыми. Мы же были молодыми.

Нашу троицу — Зигфрида Бруха, Курта Шписа и меня в следующее воскресенье пригласил к себе архитектор. Все оказалось непросто, поскольку архитектор жил и работал на территории тогдашней Словакии, и нам потребовалось разрешение на въезд. Но выхлопотать его для нас оказалось пустячным делом. И здесь нас тоже обхаживали. «Завтра у нас жареная гусятина!» — объявил он. «Может, все же отведаете?» А гусь уже был готов. И на вкус оказался отменным. Так что, до следующего он не уцелел. Пришлось спешно его заменить на пару жареных цыплят, что, конечно же, было только в радость моей третьей по счету матери — жене архитектора.

В следующее воскресенье наше начальство запланировало экскурсию в Прагу. Город нам очень понравился — и Староместская площадь, и Карлов мост. День выдался прекрасный, и до обеда мы успели заглянуть в бассейн под открытым небом. Но при прыжке с метрового трамплина уже на лету я заметил, что половину воды спустили и вовремя успел расставить руки и ноги пошире, поэтому отделался несколькими ссадинами. М-да, воистину «лишняя воля заведет в неволю».

1 октября мне было присвоено звание фельдфебеля. Незадолго до этого произошло еще одно знаменательное событие. По-моему, это было где-то в середине октября 1943 года, когда мы с утра направлялись на занятия на местности. Мне было приказано установить 3,7-см противотанковое орудие на боевую позицию на лесной просеке. Мы установили орудие, как было велено, и стали ждать атаки.

Орудие было заряжено учебным снарядом, хотя и в стальной гильзе. Но при попытке вставить снаряд затвор орудия отчего-то не закрывался. Осмотрев снаряд, я убедился, что на гильзе был заусенец, он и мешал заряду войти в затвор. Ничего особенного, в принципе, подобное в моей практике уже случалось, и, в конце концов, снаряд оказывался там, где положено. Я предупредил заряжающего: «Когда будешь заряжать, чуть поднажми. Но смотри, не задень капсюль…» Едва я это произнес, как грянул взрыв, и я отлетел метра на 3 от орудия. Помню только, что из правой руки струей хлынула кровь. Да с моими глазами что-то произошло — я почти ничего не видел. Как мне потом сказали, указательный палец висел чуть ли не на сухожилии. Едва меня доставили в санчасть, как там все буквально онемели. Врач тут же потребовал сейчас же отправить меня и Брюнн в госпиталь. На руку наложили временную повязку и на машине повезли в госпиталь. Сначала меня осмотрел глазной врач. И распорядился принять меры. После двухчасовой операции меня повезли в другое место, где с час, наверное, подшивали мне палец.

Потом я оказался в палате, где находилось еще полтора десятка таких же горемык. С полностью перевязанной головой. Когда сестра принесла поесть, я не знал, что делать — левой рукой зачерпывать суп ложкой, да еще вслепую — занятие невозможное. Как я ни старался, ничего у меня не получалось. Моей спасительницей стала тогда фрау Штулик, она с поразительным терпением часами сидела со мной и с ложечки кормила меня.

Две недели спустя, когда с глаз сняли повязку, я далеко не сразу понял, что белое пятно у изножья койки — табличка с моей фамилией. Зрение возвращалось довольно медленно. Потом я понял, в компании кого я очутился — один потерял обе ноги, другой — руку, половина ослепшие. Но что самое поразительное, всех этих людей объединяло страстное жизнелюбие.

Лицо мое было все в синеватых крапинках — следы въевшегося под кожу недогоревшего пороха.

Именно фрау Штулик сумела организовать приезд моей матери в госпиталь. Обе вмиг сдружились, не в последнюю очередь благодаря человеколюбивой и эмоциональной натуре фрау Штулик. Надо сказать, чем южнее местность, тем сердечнее ее обитатели. Мы, северяне, другие — куда сдержаннее.

В день приезда моей матери из Вены приехала и Финни. Так что женщины крепко взяли меня в оборот. Мне почему-то все время хотелось побольше времени побыть с Финни. Даже в ущерб общению с матерью. Мыс Финни очень понравились друг другу, но поцеловал я эту девушку впервые лишь на прощание, когда она уже собралась уезжать домой. Тогда мы виделись it последний раз. Мы с ней потом переписывались, лаже из плена я ей посылал письма, а потом она взяла и безо всяких объяснений прервала переписку. Уже после войны я узнал от ее отца, что Финни погибла во время одной из бомбежек Вены. В этой связи следует добавить, что несколько моих друзей погибли от рук чехов — их просто подло утопили в навозной жиже.

Однажды в госпиталь явился начальник наших курсов вместе с незнакомым господином. Меня допросили на предмет выяснения случая членовредительства.

То есть последовало судебное разбирательство, однако начальник курсов успокоил меня — случай никаких последствий не возымеет.

Скоро я снова был на ногах. Пятна от пороха постепенно исчезали, да и зрение пришло в норму. Трудности доставляла правая рука. Так что я не полностью был готов к дальнейшей службе.

Меня пригласили в Брюнн на праздник урожая, и я снова оказался в центре внимания — личное поздравление бургомистра, высоких партийных функционеров и других известных людей города. Мои друзья Курт и Зигфрид тоже были в числе приглашенных.

Так прошли последние дни в Виршау. 1 ноября 1943 года меня повысили до оберфенриха. Между тем, конца войне видно не было, и 1 декабря 1943 года согласно особому распоряжению все оберфенрихи подлежали производству в офицеры, правда, для получения звания лейтенанта предстояло пройти краткосрочные курсы в Берлине. Тяжело было прощаться с моими друзьями из Брюнна, но мне надлежало явиться в Берлин-Крампниц для прохождения упомянутых курсов.

Однако вначале всех курсантов погрузили в поезд и высадили только в Бреслау. В тот день, 20 ноября 1943 года, в зале «Ярхундертхалле» собралось 10 000 оберфенрихов и новоиспеченных лейтенантов. Мне было отведено почетное место, я сидел на самом краю у прохода в первом ряду метрах в пяти от трибуны. Когда огромный зал наполнился, то есть примерно после получасового ожидания, прибыл Адольф Гитлер вместе со своим штабом. Они прошагали через центральный проход, и Гитлер занял место на трибуне прямо напротив меня.

После всеобщего приветствия Гитлер прошествовал к трибуне оратора и выступил перед собравшимися с речью. Я впервые видел фюрера живьем, причем с такого близкого расстояния. Это произвело на меня впечатление. Гитлер все еще оставался непревзойденным но убедительности оратором. Он говорил о долге молодых офицеров, о готовности в любой момент выступить на защиту рейха, о верности фатерланду, чистоте помыслов и готовности к самопожертвованию ради блага великой Германии. Мы верили ему, верили в святость нашего долга, ныне, разумеется, все это воспринимается под совершенно иным углом зрения. Но каковы бы ни были мнения о тех или иных событиях, никогда не следует ставить телегу впереди лошади и учитывать конкретный период времени, на который упомянутые события пришлись. Мне в ту пору был 21 год, и я готовился стать офицером.