Убийственная осень
Шрифт:
— Какое там обыкновенное. Ну для Большой земли обыкновенное… Это там по пьяни все друг друга, как кур, режут… А я тут вот тридцать лет как живу, ничего такого не помню.
— Чем он его?
— Напильником, что ли, или ножом. Живот насквозь пропорол, в две минуты кончился… Жаль, у Аслана-то двое осталось парнишек… Он и палатку держал, чтоб старшему-то в Москве учебу оплачивать.
— А этот кто?
— Да не видел его тут ни разу. Таджик какой-то. Неделю назад приехал, с бригадой дом строить нашему Михалычу.
Овчарка уже знала, что Михалыч — это начальник местной администрации. Все вроде было ясно. Бухой гастарбайтер в ссоре пырнул ножом Аслана. Того самого Аслана, про которого ей говорил матрос со «Святителя Николая». Того самого, который отдал Шуре Каретной забытую ею на катере сумку. Как сказал мужик, обыкновенное дело.
«Обыкновенное, да необыкновенное», — подумала почему-то Овчарка.
В это время один из мужиков обернулся и сказал:
— Юрик бежит, как же без него. Вот только его и не хватает. Каждой бочке затычка.
Овчарка и Васса обернулись. От поселка быстро приближалась к причалу какая-то несуразная фигура. Это оказался мелкий мужичонка, сто лет как небритый и с волосами спутавшимися в один большой колтун. Телогрейка на голое тело и грязные подштанники довершали картину. Босой этот мужик прошлепал по мокрым доскам прямо к зарезанному, приподнял рогожку, поглядел. Овчарку удивило, что никто его не остановил.
— Это дурачок наш, — объяснил мужик, — ни черта не соображает, с ним говорить — дохлое дело. Но зла никому не делает. В монастыре живет, у старца. У нас старец такой есть, вроде как святой, он его привечает.
Между тем Юрик заскакал по причалу, словно танцуя под музыку, которую, кроме него, никто не слышал.
— Добегался, допрыгался! Допрыгался, добегался! — кричал он не переставая.
Эмчеэсовцы наскоро сколачивали из досок носилки. Двое мужиков, те, что говорили про Аслана, пошли им помочь. Юрик кричал теперь другое:
— Приплыла уже, приплыла уже! — Потом он обвел толпу очень внимательным и, как отметила Овчарка, очень осмысленным взглядом, подошел вдруг к Овчарке и заорал ей прямо в лицо: — Явилась, не запылилась! Старый мне сказал, что придешь. Что стоишь, когда она приплыла! К ней иди! Она белая, она ждет! Темно будет, если не найдешь! Всем темно! — И он снова заскакал.
Овчарка вздрогнула, когда он ей в лицо стал орать, отступила на шаг и даже в Вассину руку вцепилась. Юрик продолжал свой танец.
«Милая картинка, — подумала Овчарка, — море черное бесится, дождь как из крана, и полоумный скачет. И мертвый валяется. Что это он мне такое плел?»
В этот самый момент Юрик отплясался и бегом устремился обратно в поселок, даже ни разу не обернулся. Эмчеэсовцы понесли на носилках Аслана туда же. Мент уехал на газике, прихватив с собой таджика, который все не мог прочухаться и нес какую-то чушь еще похлеще Юрика. Все разошлись.
— Ты слышала, что говорил этот Юрик? — спросила Овчарка Вассу, пока они шли от Тамариного причала домой.
— Бред, он и есть бред, — отозвалась Васса.
— А по-моему, какой-то смысл в этом есть. Я должна найти что-то белое.
— Нашла пророка. Ты подумай лучше, как мы будем штаны и обувь сушить. У меня в кроссовках озера хлюпают. Света нет, а печку топить, чтобы мы высушились, никто не станет.
Нет нужды говорить, что коза ходила вместе с ними. Она даже подошла к убитому, чтоб его понюхать, и мент сердито закричал:
— Чья коза? Уберите козу! — и, поскольку никто не отозвался, отогнал ее в сторону.
Овчарка и Васса, разумеется, сделали вид, что они с этой любопытной козой совсем незнакомы.
Овчарка стояла на скользких досках причала, смотрела на море и думала: «Как же все здесь иначе, чем в Москве. Проще, что ли. Так вот и надо жить, как тут живут. Носить кроссовки, а не туфли, говорить то, что думаешь, а не то, что от тебя услышать хотят. А в Москве после таких просторов мне, пожалуй, тесновато покажется…
Наша старуха хозяйка мне рассказывала об одной девочке с острова. Здесь девочка родилась, тут и росла. Но только и мечтала вырваться отсюда. Глухой, дурацкий Бабий — так говорила. Школу окончила, уехала в Москву и там с ума сошла.
Дети тут тоже странные. От наших, городских детей только шум, а если их много соберется, то вообще хоть уши затыкай. А эти молчаливые, улыбаются всегда. Когда одни, одиночеством не тяготятся.
А мы, городские, среди толп людских живем, и все одинокие. Почему так? Непонятно».
Овчарка вспомнила, как через забор болтала с соседским пареньком лет девяти. Тихий такой, серьезный. Рассуждал даже о преимуществах православного поста перед мусульманским и критиковал новый иконостас главного собора монастыря за яркость красок. Показал Овчарке свои рисунки цветными карандашами. Овчарка вдруг вспомнила почему-то двух своих племянников — восьми и одиннадцати лет, и в памяти всплыло: «Мам, а что Сашка комп себе зацапал и в «Мист» уже полтора часа играет…», «Мам, а дай мне на чупа-чупс и чипсы» и «Мне бы куртку новую надо, а то перед пацанами в такой стыдно показаться». Рисунки соседского паренька были совсем недурны. Он только жаловался Овчарке, что хочется ему маслом рисовать. Паренек попросил Овчарку в Москве узнать, сколько такие краски стоят. Овчарка обещала, что все узнает, и дала пареньку свой московский домашний номер. Сама подумала, что обязательно купит ему такие краски и как-нибудь перешлет их на остров. Они болтали через забор, и солнце как раз стало заходить. Овчарка никогда еще не видела такого чудесного заката. Между тем паренька как ветром сдуло — он метнулся в дом и помчался со всех ног к причалу, с карандашами и листком бумаги. Только Овчарка его и видела.
Овчарка стояла на причале, Москва и все с ней связанное казалось теперь таким далеким. «Такое чувство, что, кроме этого острова, нет ничего. Только он и море. Может, это и вправду сон, а на самом деле я родилась здесь, нигде и никогда, кроме Бабьего, и не бывала. Здесь все так правильно, все так, как надо».
Пока подруг не было, оказалось, что эмчеэсовцы обошли все дома, велели взять все ценное и прийти во внутренний двор монастыря. Зашли они и к хозяйке Вассы и Овчарки. Так что теперь старушка, причитая, увязывала в узел одеяло с подушками.
— Я им говорю: «Куда ж я все оставлю? Я лучше в погреб залезу, схоронюсь». А они: «Дуреха старая, если тебя завалит, мы тебя из погреба не будем выкапывать».
Овчарка с Вассой тоже наскоро сложили в пакет все, что считали ценным: обратные билеты на поезд, деньги, фотопленки, бинокль, паспорта, шоколадки, которые остались еще с Москвы, и чайные пакетики. Им пришлось собираться при свечах: странные серые сумерки — не полная тьма, но и не свет — опустились на поселок. Овчарка с Вассой немного задержались, потому что старушка попросила их помочь ей забить снаружи окна досками. Васса пробовала ей объяснить, что, если тайфун придет, это дом не спасет, но старушка очень уж просила. Они кое-как забили окна и пошли к монастырю. Море бесилось, ему было тесно в бухте. Какую-то пустую лодочку относило от берега. Хоть Овчарка и ждала тайфун с нетерпением, ей стало страшновато. Тут же она взяла себя в руки: «Разве это страшно? Нет, это еще не страх. Так, ерунда».