Чтение онлайн

– Не могу поверить, что встретил вас тут, – хрипло произнес он. – Я так боялся навсегда остаться в том аду.

– В каком? – тут же принялась расспрашивать я.

– Катерина Алексеевна, вы не знаете ничего, зато мне теперь все известно, – помещик сделал страшные глаза. – Поверьте мне, Долинский страшный человек.

– Вы говорите про Алексея?

– Естественно, – кивнул Мохов. – Он дьявол, а поместье в Воскресенском стало его обителью, – загробным голосом продолжал он.

– Господи, да что же он сделал такое? – не выдержала Шурочка.

– Вот видите, что я вам говорил, – вмешался Бушков, окинув меня победным взглядом. – Этот человек – убийца.

– О-откуда вы знаете? – заикаясь, просипел Мохов, со страхом глядя на Артемия Валерьевича.

– Не только вам он причинил зло, – туманно откликнулся Бушков.

– Так рассказывайте все по порядку, Евгений Александрович, – решительно проговорила я. – Всю правду, от этого еще зависят жизни многих людей, и прежде всего – Софьи Федоровны.

– Да, да, я понимаю, – пробормотал Мохов, снова хватаясь за фляжку и отпивая из нее глоток воды.

То, что поведал нам помещик Мохов, можно сравнить разве что с какой-то страшной жуткой историей. Я возьму на себя труд частично пересказать ее своими словами, так как в повествовании Евгения Александровича было такое количество эпитетов в адрес Алексея Долинского, что у меня попросту не хватит бумаги, чтобы их все воспроизвести.

Надеюсь, читатель еще не забыл ту ночь в Воскресенском накануне охоты, когда после прогулки я застала Федора Степановича и Алексея в гостевой. Недаром мне показалось, что они сильно повздорили, и причиной ссоры было, как я впоследствии поняла, вовсе не предложение Долинского-младшего жениться на Софье Федоровне.

Так вот, в ту ночь не одна я пошла прогуляться. Евгений Александрович тоже вышел во двор усадьбы.

– Не знаю, что понесло меня тогда на конюшню, вероятно, я просто хотел посмотреть на лошадей, так как ранее там постоянно толпилась куча народу, а с лошадьми я люблю общаться наедине. Эти животные не любят шума, – рассказывал Мохов. – Ах, извините, я, кажется, отвлекся от темы. Так вот, я пришел на конюшню, походил от стояла к стойлу, и вдруг внезапно услышал шаги.

Далее мне придется снова описывать своими словами историю Евгения Александровича. Услыхав шаги, Мохов сначала хотел было выйти навстречу, но тут увидел, что пришедший как-то странно крадется, постоянно озираясь по сторонам. Помещик подумал, что это вор или конокрад, и решил подкараулить преступника и взять его с поличным. Каково же было его изумление, когда в лунном свете внезапно промелькнули фигура и лицо Алексея Долинского.

Тем временем Долинский подходил все ближе и ближе к тому месту, где прятался Мохов. Однако остановился он только у соседнего стойла. Насколько помнил Евгений Александрович, то именно за той перегородкой мирно посапывала лошадь Федора Степановича. Алексей вынул из-за пояса какой-то предмет, который тускло блеснул в темноте, это был нож.

– Понимаете, я сперва думал, что он лошадь хочет убить, – устремив глаза в окно кареты, говорил Мохов. – Нет, лошадь он не тронул. Он подошел к стене стойла, где в углу висело седло, предназначенное для утренней охоты. Прямо у меня на виду, а хочу заметить, что хотя и было темно, но глаза мои уже успели привыкнуть к полумраку, Долинский отыскал на седле подпругу и принялся неистово пилить ее. И вот тут произошло совершенно неожиданное происшествие.

Понимаете, прятавшись всего в нескольких шагах от преступника, я молился, чтобы он не заметил меня. Однако молитвы мои так и не были услышаны. Неосторожным движением я нечаянно задел стоявшую рядом лошадь. Та от неожиданности громко захрапела, а затем, что было еще хуже, заржала. Сами понимаете, Алексей Долинский тут же насторожился и принялся обходить все стойла. Я решил не ждать, когда меня обнаружат, и кинулся бежать. Эх, годы мои, – Евгений Александрович махнул рукой. – Ноги у меня уже не те, что были раньше. Долинский догнал меня, кинулся с ножом, повалил на землю, но тут узнал меня. «Шпионите, – говорит, – Евгений Александрович. Нехорошо, голубчик». Я ему и ответил, что он подлый преступник, и пообещал рассказать обо всем Федору Степановичу. А он…

Вот в этом месте мне непременно следует перейти к пересказу, так как далее следовали весьма неприятные для слуха и глаза определения, коими наградил Мохов своего обидчика.

Когда Евгений Александрович пообещал обо всем доложить Долинскому-старшему, Алексей накинулся на него с еще большей яростью. Угрожая помещику ножом, Долинский-младший связал его веревкой, которую подобрал тут же, на полу конюшни, затем схватил своего пленника за шиворот и поволок его прочь из конюшни.

Сначала Мохов не мог понять, куда его волокут. Шли долго, в бок Евгения Александровича постоянно утыкался направленный на него нож. Как рассказал помещик, один раз он даже попытался вырваться, но реакция Долинского оказался более быстрой, и нож мгновенно оказался у горла пленника.

А целью всего этого мрачного путешествия стал старый, давно забытый хлев на самом краю барского сада, недалеко от псарни. Алексей притащил Мохова туда. Помимо рук, которые он связал пленнику за спиной, он еще и скрутил ноги, а рот его залепил кляпом.

– Я даже не мог позвать на помощь, – вспоминал Евгений Александрович. – Мне казалось, что я останусь там навеки и сгнию, словно замурованный в склепе. Я сидел там почти два дня. Наконец, дверь распахнулась, и в хлев зашла кормилица молодой барышни Софьи Федоровны. Она принесла мне воды и корку хлеба. Даже эту скудную пищу мне приходилось есть, как собаке, одним ртом, ведь руки мои были связаны.

– Феклуша! – в один голос вскрикнули я, Сашенька и Артемий Валерьевич. – Она-то здесь при чем?

– А при том, что эта крестьянка состоит в сговоре с этим дьяволом. Не могу сказать точно, но у меня есть некоторое предположение, возможно, Долинский чем-то припугнул кормилицу. Еще раз повторяю, это страшный человек. Я ползал по хлеву, как животное, а спал на соломе. В старом хлеву, даже после долгих и тщательных моих поисков, я не нашел ничего такого, обо что можно было бы перетереть путы, сковывавшие мое тело.

Пока Мохов пересказывал свои злоключения, я вспомнила и мою встречу накануне охоты с Алексеем Долинским. Как читатель, наверняка, помнит, мне тогда показалось, что племянник Федора Степановича что-то прятал от меня за спиной, и это что-то оказалось тем самым ножом, которым он угрожал Мохову.

Затем в памяти всплыла встреча в саду с Феклушей и мои похождения вокруг псарни. Неудивительно, что я тогда так и не смогла обнаружить ничего подозрительного, Мохов-то ведь находился не на псарне, а в рядом стоящем хлеву, куда мне даже не пришло в голову заглянуть.

– Как же вы выбрались оттуда? – поинтересовалась я у Евгения Александровича.

– О, это долгая история, – вздохнул Мохов. – Слушайте же. Не знаю, сколько дней и ночей я провел в старом хлеву, но чувствовал, что начинаю истощаться от скудного питания и постоянного холода, особенно по ночам. Но однажды, то ли от забывчивости, то ли по какой-то другой причине, о которой мне ничего не известно, Феклуша забыла запереть хлев на засов. И тогда я… Да, я ведь не сказал вам, – вспомнил он. – Вы, верно, думаете, что я не предпринимал никаких попыток выбраться оттуда. Так вот, знайте же. С первого же дня своего заточения, даже, вернее, с первой ночи, после того, когда я не нашел ни одного предмета, с помощью которого можно было бы освободиться от веревок, я, подползая к стене спиной и изворачиваясь всем телом, пытался рыть землю, чтобы сделать подкоп. Сначала у меня это получалось довольно плохо, но потом я приноровился, и день ото дня рыл все быстрее и быстрее, хотя руки у меня покрылись кровавыми мозолями. Когда приходила Феклуша, я накрывал яму соломой, которая служила мне постелью.