Чтение онлайн

— Если у нас не появится существенной зацепки, я их всех задержу. Гурьеву тоже.

— Тебе столько ордеров не выпишет прокурор.

— Выпишет, выпишет, — заверила она. — Четыре трупа за четыре дня! Теперь я тебя «обрадую». Все члены художественного совета получили по почте подарки. Нет, я бы их всех посадила с ба-альшим удовольствием. В конце концов, мы бы спасли артистов от них же самих. Боюсь только, нар не хватит на всех.

— А Гурьеву за что собралась посадить?

— Слишком активное принимает участие в девушке, которая отбила мужа у лучшей подруги. Тебе не кажется это странным?

— Подожди, давай искать логику. Во всем должна быть логика…

— Степа, — перебила Оксана, — если ядом орудует сумасшедший, то логики мы не найдем. Он не одного, даже не трех решил прикончить, а сразу… я со счета сбилась.

— Тем не менее логика есть и у сумасшедшего, — твердо сказал Степа. — Надо отталкиваться все же от женщины. Нам известно, что три бандероли отправила она. Уверен, что на остальных бандеролях есть обратный адрес. Но Вика с почты приняла только три, следовательно, остальные отправили с другого почтового отделения.

— Ну и куда ты клонишь?

— Очень возможно, что у нас будет еще один свидетель. Тот, который принимал остальные бандероли. Если приемщик или приемщица запомнили женщину…

— Опознание! — догадалась Оксана. — Его в любом случае следует провести. И собрать всех баб театра, одеть их в зеленые шмотки… Стоп, Степа! А ведь у нас есть зацепка!

— Да? И какая?

— Женщина отправляла? — загадочно улыбнулась Оксана. — А сколько женщин осталось за кулисами до того момента, когда Ушакова вынесла поднос на сцену?

— Ты хочешь сказать…

— Да! Катерина Кандыкова, Люся Сюкина и Анна Лозовская. Мотив был у Анны. Она последняя брала в руки бокал…

— Погоди! Зачем тогда ей рассказывать мне об этом?

— Потому что Подсолнух ее видел. Видел и Швец. Нетрудно просчитать, что все равно они доложат нам, что Швец и сделал.

— Убедительно. Но мотив у Анны был по отношению к Ушаковым. А члены художественного совета? Где мотивы, чтоб убить и их?

— Надо искать. Мы занимаемся делом всего ничего, а хотим результата.

— Результата хочет начальство, — поправил ее Степа. — Вот еще что. Мне кажется, отравитель работает не один. Одному человеку не осилить такое количество убийств.

— Почему? — не согласилась Оксана. — Извести ядом врагов очень удобно и одному человеку. Ему надо всего лишь отправить жертве по почте подарок. Правда, опять логика хромает. Почему тогда отравитель не просчитал, что, получив его подарок, парочка артистов отправится на тот свет, а остальные, узнав об этом, употреблять дары не станут?

— Но ты не знаешь, что в остальных бандеролях. Может, там бомбы? Открыл бандероль и — бах! Взлетел, — предположил Степа.

— Все, — взвыла Оксана, — у меня сегодня сил больше нет.

— Ой, я весь торт съел… — удивленно проронил Степа, уставясь на блюдо.

— Ну и спасибо, избавил меня от лишних калорий.

— Итак, завтра мы встречаемся у Петровича, а после едем в театр? — уточнил он, вставая из-за стола. — Можно взять пару бутербродов для Толика?

— Конечно, — поднялась и Оксана. Проводив его до двери, вздохнула: — Не справимся одни. Завтра потребую в помощь пару оперативников, думаю, черной работы хватит и на них.

Степа вынужден был согласиться, так как сам запутался. Приехав домой, зашел к Косте Луценко, но того не было. Степа уже начал волноваться, куда делся парень и почему от него нет вестей. Янка спала. Когда он улегся, она обняла его и спросила:

— Который час?

— Не знаю.

— Но еще не утро?

— Нет. Ночь.

— Как хорошо, можно поспать.

Не можно, а нужно поспать. Уснул Степа мгновенно.

Наступил вторник. Последний день октября порадовал мягкой погодой. Солнце по-весеннему слепило глаза, ни ветерка, правда, выше десяти не поднималась отметка на градуснике.

Клава села на скамью во дворе театра, закурила сигарету без фильтра, сплевывая крупицы табака. Волновалась, от волнения дрожали руки. Хотя вчера напиталась пол-литрой, может, руки по этой причине трясутся. Директриса еще не пришла, да и рано, десять утра. Клава явилась в театр раньше всех, чтобы директрисе бросить гневное слово. Вчера весь вечер репетировала, говорила воображаемой Эре Лукьяновне:

— Вы ничего в театре не смыслите, залезли в кресло и наслаждаетесь властью. С вами у нас нет будущего. Не умеете руководить, отдайте кресло тому, кто справится с этой задачей. Во главе театра должен стоять человек умный, порядочный, любящий искусство. А вы никого не любите, кроме себя. Вам уже много лет, займитесь здоровьем, внуками, телевизор смотрите, как все в вашем возрасте, а нам отдайте театр. Мы из-за вас стали посмешищем всего города! Это неслыханно — в театре, где должны сеять доброе и вечное, убивают. Мы попадем в книгу рекордов Гиннесса… посмертно. Будь я на месте убийцы, я б сначала вас… а он почему-то нас! Мы из страха перед вами допустили хаос. Хаос и родил убийцу!

Да, именно так влепит. И еще про разврат! Про Юлика. Еще скажет: уходите, уходите сами, и немедленно, иначе я подниму такой скандал, мало не покажется.

Но вот потянулись артисты, здоровались, выбирали уединенное место и курили. Или просто стояли. А когда-то было иначе, когда-то до репетиции анекдоты рассказывали, делились впечатлениями о прочитанных пьесах, разбирали спектакли, советовали друг другу, готовили чтецкие программы. Куда это подевалось? Почему на душе так гнусно от вида недавних друзей? И ведь кто-то из них угощает ядом!

По двору прошло оживление. Подсолнух! Наверняка удрал из больницы. Надо же, не лежится ему! Ага, власть боится упустить. Он поздоровался со всеми сиплым голосом, а Клава ниже опустила голову, сосредоточившись на камешке у ноги. Но он окликнул ее по имени, она вздрогнула, виновато поздоровалась и облегченно вздохнула — кажется, Подсолнух не сердится. Впрочем, этот змей никогда не обнаруживает своих истинных чувств, от него теперь лучше держаться подальше. Ай, да все равно отомстит за шланг.

И вдруг — стаккато по асфальту. Так ходит только одна женщина на свете — твердо, вбивая каблуки в асфальт, торопливо, будто опаздывает, угрожающе, словно предупреждает: я иду, расступитесь. Клаве и смотреть в сторону звучащих каблуков не надо, и так знает: Эпоха идет. Екнуло сердце, затрепыхалось, как у птички, которую поймала кошка.

Эра Лукьяновна, буркнув всем: «…сьте», что означает «здрасьте», скрылась в театре. В плохом настроении она всегда здоровается «…сьте», выказывая тем самым пренебрежение. Клава спросила, который час (своих часов давно не имеет), кто-то ответил: