Чтение онлайн

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — грустно пошутил Великанов. — Мы сейчас соорудим с тобой бутерброды с сырокопченой колбаской и с российским сыром.

Кузин положил мытые миски и ложки на стол и пошел вместе с Великановым к шкафу.

— Балует тебя жена!

— Балует? — удивился Великанов. — Я и дома каждый день это ем. Жена-то в буфете работает.

— Скоро будет небольшой перерыв! — заметил Кузин, вдыхая запах сырокопченой колбаски. — Мне следователь детально все разъяснил.

— Я всеядный! — заявил гордо Великанов. — Не будет человеческой пищи — буду хлебать только баланду. А пока у меня есть дополнение к баланде…

И они принялись ублажать желудок, запивая хорошую пищу так называемым чаем — бурдой с сахарином.

— Интересно, в лазарете так же кормят? — поинтересовался Кузин, вспомнив Кобрика. — Или получше?

— Ни в лазарете, ни в поликлинике я не был пока! — заявил гордо Великанов. — Слава Богу!

Сойкин решил поделиться опытом:

— А меня угораздило раз попасть в тюремную больничку. На лесоповале сучки рубил да разок промахнулся, по ноге себе задел. Хорошо, по касательной. Не отрубил, а лишь поранил. Топор очень острый.

— Кормили хорошо? — вежливо спросил Великанов. Он не любил даже идейных стукачей.

— Почти нормальная пища! — поделился Сойкин.

Айрапетян ехидно заметил:

— Вот почему он дятлом стал! На лесоповале работал. Сначала по дереву стучал….

— Ответишь! — разозлился Сойкин.

— Григорьев тебе ответит завтра утром.

— Меня завтра утром на суд дернут! — нахмурился Сойкин. — Вряд ли мы с ним когда-нибудь увидимся.

И все, как по команде, достали сигареты и закурили.

Хрусталев подсел к Телку и зашептал ему тихо:

— Спроси у козла, ссучился он или как?

Телок аж передернулся от отвращения, но послушно спросил:

— Поворов, а Поворов?

— Чего тебе? — мрачно ответил Поворов.

— Ты ссучился, али как?

— Никогда сукой не был и не буду! И напрасно вы думаете, что меня опустили. Я был без сознания.

Хрусталев засмеялся.

— Теряя девственность, почти все обвиняют в этом сложившиеся обстоятельства: пьяная была, обещал жениться, моча в голову ударила…

Дружный смех сокамерников убедил Поворова, что никого не будут интересовать обстоятельства его «падения». Да он и сам знал, что подобную обиду смывают только кровью.

Кобрик не курил. И единственное, от чего он страдал в камере, это был табачный дым, все время висевший в воздухе камеры сизыми клубами. Иногда, правда, когда открывалась дверь камеры, сквозняк быстро вытягивал дым, но столь короткая передышка, конечно, не влияла на состояние воздуха в камере.

Но и одиночество тяготило. В экстремальных ситуациях человек всегда стремится сбиться в стаю — вместе легче преодолевать опасность. Это биологически заложено в человеке, и трудно, почти невозможно отделаться от этого чувства. Беда объединяет!

В тюрьме, однако, Кобрик убедился, что разъединение общества зашло так далеко, что и общая беда не стала являться поводом для объединения. Все худшие черты человека, которые на воле еще можно было скрыть, в тюрьме приобретали зловещую открытость. И если заключенные сбивались в стаю, то лишь для того, чтобы властвовать над слабыми, случайно попавшими в камеру, и даже иногда диктовать свои условия властям.

Газеты и журнал Кобрик прочел быстро, читать по диагонали он научился давно, и это здорово помогало ему сначала в учебе, а теперь и в работе.

Кобрик решил опять прогуляться по коридору, размяться. Он уже знал о телекамере над решеткой, но это его не остановило.

Все кабинеты были закрыты, тайные надежды что-нибудь услышать для обогащения жизненного опыта были разрушены.

Кобрик дошел до решетки, и тут же перед его носом, но с другой стороны решетки появился охранник.

— Привет! — сказал он спокойно, как лучшему дворовому другу. — Курнуть есть?

— Не курю! — так же спокойно ответил Кобрик, будто встретились они действительно во дворе поздним вечером, перед тем, как разойтись по домам.

— И не пьешь? — улыбнулся охранник. — Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет! Знаешь такую пословицу?

— И много других!

— Ученый! — уважительно протянул охранник. — Кого только не встретишь в этих стенах… Скучно?

— Да уж не до веселья!

— Ты бы у врача попросил телек с «мыльницей», пару кассет с триллерами, с секс-шоу. И не скучал бы!

— Как-то в голову не пришло!

— Понятно! — засмеялся охранник. — Это ты, что ли, головкой об предохранительную сетку шмякнулся?

— Было дело!

— Ну, у тебя, я вижу, все «тип-топ»! В ажуре? Ну, бывай здоров! Не чихай, не кашляй.

И охранник исчез так же неожиданно, как и появился.

Кобрик тем же прогулочным шагом вернулся в палату.

Читать было нечего, спать не хотелось. Тоска. Хотелось пройтись по улицам, причем не по центральным, где народу — затолкают, нет, именно по тихим старинным улочкам, где-нибудь по Кривоколенному, чтобы народу не более двух человек, и вдыхать воздух свободы. Свободы!

«Что имеем, не ценим, потерявши — плачем! — подумал он. — Мысль затасканная, оригинального в ней ничего нет, но все же лучше вспоминать о ней не тогда, когда не в наших силах уже изменить, а тогда… Впрочем, о чем я? Что я мог изменить в такой ситуации? Помедленнее ехать? Но помешало бы „Волге“ это? Подставить бок можно и при нормальной скорости. Только как доказать потом, что скорость была нормальная, когда все в мире условно…»

От печальных мыслей его избавил приход медсестры.

— Как дела, больной? — спросила она насмешливо, с влажным блеском в глазах.

— Прекрасно! — ответил, улыбаясь, Кобрик. — Настолько нормально, что я вспомнил об элементарной вежливости. Как вас зовут?

— Ольга.

— А я — Юра!

— Ваше имя мне положено знать. Оно в карточке.

Ольга разложила на этот раз лекарство, одноразовый шприц, спирт и вату не на тумбочке, как при предыдущем уколе, а на стуле рядом с кроватью.

И Юра увидел в вырезе ее халата голую грудь. Повернувшись на живот, чтобы скрыть восставшее естество, Кобрик попытался приспустить трусы, но… не тут-то было! Трусы спереди прочно зацепились за восставшее естество, и снять их было невозможно.