Чтение онлайн

И я вдруг поняла: что бы ни происходило дальше, этот человек начинает жить своей жизнью. И это, чёрт побери, не может не внушать уважения…

Лизавета не уехала. Александр не попросил ее оставить свой дом.

Она осталась жить под его крылом, как будто ничего не произошло. Всё так же занимала свои комнаты, обедала с нами, прогуливалась по саду в белом и лишь изредка позволяла себе грустные вздохи и долгие взгляды в сторону моего мужа. Только теперь Александр не бросал на меня мрачных взглядов, не вел себя как волк в клетке. Словно между нами воцарилось перемирие, и мне даже не пришлось его предлагать.

Я не одобрила его решение оставить кузину рядом. Но с другой стороны… это не мое дело.

Не было у меня ни ревности, ни досады. Вот ни капли. Моё сердце… ох, как же легко ему стало без постоянной путаницы чувств! Александр остался в моей жизни, как… пациент, за здоровьем которого я наблюдала с участием и лёгкой профессиональной гордостью.

Но ничего большего в моем сердце не было.

А Елизавета… изменилась.

Она стала мягкой. Очень мягкой. Даже приветливой. В разговоре со мной — доброжелательной, почти льстивой. Никаких истерик, никаких выпадов. Мышь — не женщина. Мелкая, серая, пушистая… и, как водится, о-очень добрая. Правда, при любом раскладе мышь — это злостный вредитель, если что…

Пока я наблюдала и молчала, жизнь закрутилась в другом направлении.

Мой кабинет наконец-то начал работать. Я открыла двери и приняла первых пациентов.

Первой пациенткой стала молодая дворянка с постоянной слабостью и головной болью. Диагноз — истощение и железодефицит. Назначила настой крапивы и правильное витаминное питание. Через несколько дней появилось заметное улучшение.

??????????????????????????Потом пришёл офицер в отставке, страдающий от болей в суставах — обычный ревматизм, обострившийся от влажности. Обёртывания, согревающие растирки, диета — всё, как учили. Боли отступили.

По совету Лавринова, я поставила среднюю цену на свои услуги — не дёшево, но и не дерзко дорого. Пациенты платили охотно, с благодарностью. Деньги оказались весьма приличными. Через неделю я поняла, почему никто не жаловался: оказалось, что я решала их проблемы быстрее и точнее, чем другие доктора.

И понеслось.

Кто-то страдал бессонницей, кто-то — желудком, кто-то — хронической усталостью. Я сидела с девяти утра до трёх, вникала, слушала, лечила. Несколько раз приходили странные господа — с глазами слишком насмешливыми и разговорами слишком гордыми. Я выпроваживала таких довольно быстро. Любопытные зеваки, страдающие безделием…

После трёх часов я ехала в приют. Там меня ждали дети, радостные, любопытные. Мы вместе пили травяные чаи, учили новые слова, и кто-то даже начал читать. Малыши привыкли ко мне, хватались за подол, обнимали, смеялись. Лечение шло успешно, даже хронические кашли и высыпания почти исчезли. Моя душа пела от этой работы.

Мирон, мой усердный помощник, уже в открытую флиртовал с Зосей. Она смеялась, а он краснел, и я молча начинала готовиться к предстоящей свадьбе. Кажется, весна приходила не только на улицы, но и в сердца.

Прошла неделя. Я подсчитала выручку и порадовалась — сумма была немаленькая. Может, дело пойдёт. Может, даже удастся помочь ещё большему количеству детей. Я выдохнула, вышла из кабинета и решила пройтись пешком.

И тут случилось нечто неожиданное.

На углу у кондитерской ветер швырнул мне под ноги листок газеты. Бумага едва не прилипла к сапогу, я машинально нагнулась, подняла — и замерла.

"Врачевание с вниманием и сердцем. Варвара Васильевна Борисова принимает пациентов ежедневно с 9 до 15. Огромный опыт, знание трав, точная диагностика. Адрес: …"

Моё имя. Адрес. Чётко. Красиво оформлено. В газете с большим тиражом.

Я остолбенела.

Я не давала объявлений!

Точнее — ещё не давала. Лавринов советовал подать, да. Мы как раз собирались пойти в редакцию завтра. Но он уверял, что очередь — страшная. Объявление смогут напечатать через пару месяцев, не раньше. А тут…

Я перечитала текст дважды. Ошибки нет. Моё имя, мой кабинет, правильный адрес…

Но это не я.

Кто?

Кто это сделал?

Я огляделась. На углу стояла газетная лавка, продавец зевал, опершись на стойку. Я подошла, купила целый экземпляр. И да — моё объявление на второй странице. Среди уважаемых ювелиров и поставщиков лучшего мыла.

Сердце стучало громче обычного. Не то от тревоги, не то от… странной взволнованности. Кто мог так подсуетиться и помочь?

Лавринов? Но он сам сказал — очередь…

Или нет? Или это он всё же сделал, просто решил преподнести сюрприз?

Или… кто-то другой.

Ветер снова подул, шурша газетными обрывками на мостовой. Я вгляделась в небо, ища ответа в облаках, но — увы. Пока одни вопросы…

Когда я возвращалась домой, газета всё ещё лежала в сумке, а в голове гудели мысли, как потревоженные пчёлы.

Кто дал объявление?

Неужели это мог быть Александр?

Нет. Это невозможно. Почти невозможно. Он едва оправился от своих собственных бурь, и вряд ли нашёл бы в себе желание или силы заниматься такими делами. Но сомнение… сомнение — коварная штука. Оно пробирается туда, где его вроде бы и быть не должно, шепчет на ухо, водит по кругу. Может быть, муж хотел таким образом как-то поблагодарить меня? Показать, что ценит, что верит? Или… нет. Не похож он на таинственного благодетеля. Но ведь Александр и не совсем прежний теперь.

Любопытство всё-таки победило.

Я решила спросить. Открыто. Честно. Так будет правильно.

Сначала заглянула в кабинет — пусто. В библиотеке — пусто. Даже в музыкальной комнате, куда он порой заходил поиграть, было тихо. Слуги уверяли, что он дома, не уезжал никуда. Я прошлась по второму этажу, свернула к его покоям — никого. Уже было направилась к себе, как вдруг мелькнула мысль: сад.

Сад ещё толком не проснулся от зимнего сна, весна только-только начинала пробуждаться, хотя солнце светило вовсю. Лёгкий ветер шуршал в голых ветках, на кустах проступали первые крохотные почки, под ногами сочилась талая земля. В воздухе чувствовалась влага и предчувствие чего-то нового, хорошего…

Именно в глубине сада, за поворотом тропинки, я увидела беседку — и в ней его.

Александр сидел, закутавшись в тёмное пальто, и читал. Ветер время от времени шевелил темные пряди его волос, и он то и дело поправлял их неторопливым движением. Его лицо — обычно напряжённое, тревожное — сейчас было почти безмятежным.

Когда я подошла ближе, муж поднял глаза.

— Это ты? — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли напряжения или привычной колкости. Лишь… тепло. Спокойствие. — Хочешь присесть?