Чтение онлайн

— По какому праву вы тут распускаете чёрт знает что про нашего товарища? — спросил он, захлёбываясь от волнения. — Я вас прошу прекратить ваши ораторские упражнения, или избрать для вашего остроумничания кого-нибудь другого, помимо наших товарищей!

— Вот ещё окрысился! — со смехом сказал Мурзакевич. — Разве вы можете запретить разговаривать о чём мне угодно? Вы ещё, слава богу, не инспектор и не директор, а такой же ученик. Третьеклассник ещё не бог знает какой папа римский, что и упоминать его не смей без крестного знамени!

Общий сочувственный хохот прервал его речь.

— Убирайтесь, Ярунов, не мешайте! — закричали в толпе. — Какое вам дело? Не хотите слушать, так проходите мимо.

— Зачем же он позволяет себе оскорблять публично нашего товарища? Он клевещет на него! — горячился Ярунов. — Я не могу позволить безнаказанно оскорблять товарища.

— Разве он оскорбил чем-нибудь господина Второва, господин Ярунов? — с ядовитою скромностью вмешался маленький, необыкновенно чистоплотно одетый Бельский. — Напротив того, он восхваляет его таланты, как поэта. Он сравнил его с Пушкиным…

— Да, да, знаю я эти восхваленья. Мне нечего зубы заговаривать. Я требую, чтобы вы сейчас же перестали говорить о Второве, — упрямо и резко настаивал Ярунов.

— Скажите пожалуйста, какой ужас! А если я на ваше требование плевать хочу? — с презрительным спокойствием ответил Мурзакевич.

— Убирайтесь, убирайтесь, говорят вам! — ещё сердитее загалдела толпа, оттирая от Мурзакевича Ярунова и Белокопытова. — Уходите, пока целы. Не мешайте слушать.

— Прочти нам эти стихи, Мурзакевич, о которых ты говорил, — закричали другие. — Читай, не бойся! Мы этих третьеклассников заставим так лыжи навострить, что и дорогу сюда забудут. Убирайтесь вон, говорят вам… Чего шпионите?

Но Ярунов с Белокопытовым не уходили, хотя их и оттёрли назад.

— Оду «К нему»? — весело спросил Мурзакевич. — Извольте, прочту. Великие произведения поэтов нужно на память учить. Вот, слушайте!

Он развернул бумажку, вытащенную из кармана, и стал декламировать насмешливым, нелепо риторическим тоном:

— Ха-ха-ха! Браво, браво! Прелесть, что такое! Бис, бис! — раздались оглушительные крики. — Пушкин, выше Пушкина, выше Жуковского, лучше Лермонтова! — орали остряки. — Читай дальше, Мурзакевич, бис, браво!

Мурзакевич, сияя торжеством, снова развернул бумажку, и прищуриваясь к ней своими близорукими глазами, начал опять декламировать:

Но в эту минуту Ярунов, бледный как платок, вдруг неистово прорвался сквозь зевавшую на оратора толпу, и прежде чем самодовольный чтец успел разобрать конец первой строки, бумажка с роковыми стихами была уже в крепко стиснутом кулаке Ярунова. Этот неожиданный натиск ошеломил толпу, и никто не рискнул остановить быстро и молча уходившего Ярунова, которого все знали за одного из первых силачей третьего класса.

В этот же вечер на задних скамьях третьего класса держали долгий и мрачный совет. Второв был в глубоком горе от публичного оскорбления, тем более, что приятель его Сергеев отчаянно плакал целый вечер и даже не хотел идти в столовую на вечерний чай. Решено было прибегнуть к суровому древнему обычаю пансиона, применявшемуся только в самых трагических случаях. Второв должен был вызвать своего оскорбителя на дуэль на перочинных ножах, чтобы буквально омыть кровью нанесённую кровавую обиду.

Решение это должно было скрывать от всех, и никто, кроме двух выбранных Второвым секундантов, не должен был присутствовать при поединке. Все остальные третьеклассники дали клятву не заикаться о дуэли, и когда она будет происходить, то всеми средствами отвлекать от места боя других пансионеров и надзирателей.

Самоё место боя, ввиду особенной серьёзности дела, было назначено не просто за баней, а на недоступной взорам площадке среди двух ярусов дров. Секундантами были выбраны Бардин и Ярунов. Как ни струсил Мурзакевич, выслушавший роковой вызов, а пришлось волей-неволей принять.

Страшный бой должен был состояться через два дня рано утром, сейчас же после утреннего чаю, пока не пришли во двор приходящие гимназисты. Секунданты взялись приготовить оружие и разыскали у кого-то самые большие по размеру перочинные ножи. Целый вечер они ухаживали за ними, тщательно оттачивая их и плотно обматывая корень лезвия тонким ремешком, чтобы лезвия не согнулись при ударе и не порезали державшую их руку. Конечно, все уроки были отложены в сторону, и в классе только и шепталось, только и думалось, что о предстоящем поединке.

Меня, как нарочно, завтра непременно должен был спросить учитель математики; я ему скверно ответил в прошлый раз, и он согласился отложить мне тот же урок на завтра только с условием, что я повторю всё прежде пройденного и представлю ему, наконец, тетрадь письменных задач, которой я никак не решался завести вопреки всем требованиям мягкосердечного педагога. Перспектива таких сложных и совершенно невыполнимых обязанностей, неразумно взятых мною на себя к завтрашнему дню, ради избежания субботней экзекуции на прошлой неделе, ставила меня в безвыходное положение, особенно при общем лихорадочном настроении класса, уже предвкушавшего смертный бой Ахилла с Гектором.

— А ты вот что, Шарапчик: ты возьми да ляг в больницу, скажи, что у тебя лихорадка, что голова ужасно болит, — спокойно посоветовал мне мой друг Белокопытов, когда я, полный самого искреннего отчаяния за свою завтрашнюю судьбу, поведал ему всю горькую истину своего скверного положения.

— Да разве пустят в больницу? Ведь я же здоров; доктор сейчас увидит, — недоверчиво возразил я.

— Конечно, пустят. Кто же тебя смеет не пустить? Болен, да и только! В тебя никто не влезет… Да Иван же Николаевич у нас такой добрый! Он никого не прогоняет никогда, всех принимает, хоть и видит, что врут.

— Вот бы отлично, если бы и вправду пустили! — не веря своему счастию, раздумывал я. — Так ведь это уж завтра надо сделать, поутру? Что ж вечер-то понапрасну одному валяться.

— Ну, конечно, завтра, — поддержал многоопытный Белокопытов. — Иван Николаевич в десять часов утра в больницу приходит. После чаю прямо иди к Нотовичу, скажи, что голова кружится, ноги подламываются, тошнит, а в спине озноб… Это всегда так в лихорадке. Как же он тебя смеет не принять?

На другой день, только что загремели чёрные скамьи, с шумом отодвинутые от столов, и только что Саквин успел вытянуть своим звонким и пронзительным альтом последние слова благодарственной молитвы «не лиши нас небесного твоего царствия», как я с трепетом сердца, подталкиваемый ради ободрения Белокопытовым, очутился перед сердитою лысою фигурою Нотовича, неизменно закутанною даже в столовой в свою гороховую шинель.

— Что еша разбежался? Тебе ещё чего? — грубо спросил Нотович, пытливо пронзая меня своими подозрительными глазами.