Чтение онлайн

Я перевела тяжелый, полный ненависти взгляд на ректора. Старый, хитрый, безжалостный лис. Он знал, на что давить. Он бил точно в цель. Грант на Мертвые Топи был моей мечтой. Моим пропуском в мир Большой Науки. Без него я — никто.

Потом я снова посмотрела на Лайама. Он стоял в шаге от меня, засунув руки в карманы брюк, такой высокий, красивый, самодовольный и до одури бесячий. И смотрел на меня так, словно вся его жизнь была шахматной партией, и сейчас он сделал коронный ход, поставив мне шах и мат.

Я шумно, с присвистом, выдохнула воздух сквозь сжатые зубы и закрыла глаза.

Мне конец.

Мне просто полный, безоговорочный конец.

(Несколько лет назад)

— Эйра, не ковыряйся в тарелке. Картошка от тебя не убежит. А вот пятно на скатерти — появится.

Голос матери щелкнул, как хлыст укротителя, разрезая тяжелую, вязкую тишину воскресного обеда. Я вздрогнула всем телом, выныривая из липкого болота собственных мыслей с таким трудом, словно меня выдергивали за волосы из трясины. Герцогиня Вэллси даже за семейным обедом, в кругу самых близких, оставалась произведением искусства, выставленным в музее под сигнализацией: идеальная, выточенная годами тренировок осанка, платье цвета слоновой кости без единой морщинки, нитки жемчуга, обвивающие шею ровно в три ряда, и волосы, уложенные так, словно над ними трудилась бригада личных парикмахеров императорского дворца. Казалось, она даже дышала по строгому графику, вписанному в её ежедневник серебряными чернилами на специальной гербовой бумаге.

— Я не ковыряюсь, — мой голос прозвучал глухо, будто из-под мокрого одеяла. — Я думаю.

С вызовом, на который только была способна семнадцатилетняя девушка, задыхающаяся в золотой клетке, я воткнула вилку в несчастный кусок запеченного мяса. Слишком сильно. Слишком резко. Сок брызнул фонтаном, расплескавшись по белоснежной, накрахмаленной до хруста скатерти ручной работы, и начал расползаться уродливым, бурым пятном, похожим на карту неизвестного континента. Я мысленно застонала, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Еще одно пятно в моем личном деле «Идеальной дочери», которое мать вела с педантичностью тюремного надзирателя, занося туда каждую мою оплошность. Каждую неправильно поставленную ногу, каждый слишком громкий смешок, каждую книгу, прочитанную «не для девочек».

— Думать за обедом вредно, — донеслось из-за шуршания газетных страниц. Отец, герцог Вэллси, традиционно прятался за «Вестником Столицы», отгораживаясь от реальности семьи бумажной ширмой. Видны были только седая макушка, блестевшая в свете люстры, да кончики пальцев, нервно сжимающие край страницы с такой силой, что бумага шла волнами. — Пищеварение портится. Ученые доказали. И вообще, за столом нужно есть, а не витать в облаках.

Я закатила глаза к расписному потолку с такой силой, что заболели глазные мышцы. Ангелы на фресках, пухлые, розовощекие, с арфами в руках, смотрели на меня с немым укором, словно я оскверняла святыню своим неподобающим поведением и неблагодарностью. В нашей семье даже процесс поглощения пищи был ритуалом подчинения и демонстрации статуса: отец изучал политику, делая вид, что не замечает меня, мать изучала мои манеры, словно энтомолог редкое насекомое под микроскопом, а я мечтала провалиться сквозь землю прямо в этом накрахмаленном, колючем платье, которое душило меня сильнее удавки. Воротник врезался в горло, корсет сжимал ребра так, что каждый вдох давался с трудом.

Хлопнула входная дверь. С таким звуком захлопываются ворота, впускающие в спокойную, сонную гавань ураган пятой категории.

— Ма-ам! Я дома! И я не один!

Сердце пропустило удар. Потом еще один. А потом рухнуло в ледяную, бездонную пустоту где-то в районе пяток. Голос брата Райана разнесся по дому радостным, громогласным набатом, предвещая катастрофу. Не местного, семейного масштаба. Глобальную. Вселенскую. Такую, после которой моя жизнь уже никогда не будет прежней.

— Райан, сколько раз тебе говорить — не ори, как глашатай на рыночной площади! — крикнула мать, и её голос мгновенно растерял все стальные, командные нотки, став мягким, как сливочная помадка, и теплым, как парное молоко.

Райан был любимчиком. Еще бы: наследник титула, красавец с обложки, будущий великий маг, гордость рода. Солнце, вокруг которого вращалась наша маленькая, душная галактика. Я же была всего лишь жалким, никому не нужным Меркурием — обожженной, выжженной дотла, маленькой планетой на задворках этой звездной системы, куда не долетал свет, где царил вечный холод.

— А я не один! — Райан ввалился в столовую, и время будто замедлилось, растягивая секунды в тягучую, мучительную патоку, в которой я тонула.

Я увидела всё в мельчайших, гиперреалистичных деталях: растрепанные русые волосы брата, влажные после дождя, дурацкую, счастливую улыбку до ушей, рубашку, наполовину выбившуюся из брюк, грязные ботинки, оставляющие следы на паркете. А за его спиной, в дверном проеме, словно сама Судьба, нарядившаяся в мой самый страшный, самый личный кошмар, возник он.

Лайам ap'Шайн.

Я перестала дышать. Воздух в легких кончился, превратился в колючий, раскаленный ком, застрявший в горле. Кусок мяса, который я жевала, встал поперек глотки, грозя задушить меня раньше, чем это сделает стыд.

— Лайам у нас пообедает, ничего? Вы же не против? — Райан уже направлялся к столу, потирая руки в предвкушении.

— Конечно, ничего! — Мать всплеснула руками с такой искренней, сияющей радостью, какой не удостаивала меня ни разу за все семнадцать лет моего существования. — Лайам, дорогой, проходи, не стой на пороге! Садись, мальчик мой, какой же ты худой! Кожа да кости! Вас там совсем не кормят в вашей хваленой Академии Высшей Магии? Одними заклинаниями питаетесь?

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули багровые, пульсирующие круги. Я представила старую, кривую яблоню в глубине нашего сада — моё убежище, мой тайный мир. Её шершавую, теплую от солнца кору, запах прелых, мокрых листьев и сырой земли после дождя, тихий шелест ветвей. Я перенеслась туда усилием воли. Стала пустотой. Растворилась. Меня нет. Я — дерево. Я ничего не чувствую.

— Здравствуйте, герцогиня. Герцог.

Голос, от которого у меня сводило зубы до хруста и закипала кровь в жилах, раздался прямо над левым ухом. Слишком близко. Слишком глубоко. Он ввинчивался в мозг раскаленным сверлом, проникая сквозь все защитные барьеры.

— Простите за вторжение без приглашения. У нас сегодня первокурсники-пироманты сожгли столовую дотла. Дошли в программе до файерболов. Полное фиаско. — Он говорил легко, с ленивой грацией, словно перебрасывался теннисным мячом. — Райан сжалился надо мной и притащил сюда, к нормальной еде.

Райан довольно хохотнул, смачно хлопая друга по плечу так, что тот даже не покачнулся.

— Садись, садись, сынок! — Отец отложил газету, и его лицо, минуту назад скрытое колонками новостей и биржевыми сводками, расцвело в радушной, почти подобострастной улыбке.

Я знала это выражение. Знала до тошноты. Сейчас начнутся «мужские разговоры»: про боевую магию, про демонов, про перспективы, про то, какой Лайам невероятный, уникальный, гениальный герой, гордость нации. А я буду сидеть мышкой, делать вид, что меня не тошнит от его самодовольства, которым, как мне казалось, был пропитан каждый атом воздуха вокруг него. От его идеальной осанки, от его уверенного взгляда, от того, как он поправляет волосы небрежным, но таким точным жестом.

Я приоткрыла один глаз. Медленно, осторожно, словно боялась увидеть Медузу Горгону. Ровно настолько, чтобы увидеть, как Лайам плюхается на стул. Прямо напротив меня. Конечно. Во всем огромном доме, полном пустых комнат и свободных стульев, не нашлось другого места, кроме как напротив меня. Судьба — та еще стерва с извращенным чувством юмора.

— Эйра. — Он кивнул, даже не глядя на меня толком, и в этом одном слове, в том, как он его выдохнул — снисходительно, чуть насмешливо, с ленивым превосходством сытого хищника — было всё.