Чтение онлайн

— Магией боевой не измеряется, — буркнула я, отводя взгляд и снова утыкаясь в тарелку, готовая прожечь в ней дыру. Щеки горели огнем, уши, кажется, тоже полыхали, как два маяка.

— Это да. — Его тон изменился мгновенно. Стал серьёзным, почти ледяным, с металлическим оттенком. — Магия у тебя… никакая.

Я вскинула голову так резко, будто получила пощечину звонкую, хлесткую, унизительную. Слово ударило наотмашь, выбивая остатки почвы из-под ног. Внутри вспыхнуло пламя такой силы, что я удивилась, как не загорелась скатерть, как не вспыхнули мои волосы.

— Ты не знаешь, какая у меня магия, — прошипела я, вкладывая в каждую букву всю свою боль.

— Знаю. — Лайам отодвинул пустую тарелку и подался вперед, вторгаясь в мое личное пространство, нависая надо мной, как скала над пропастью. Я почувствовала запах озона, морозной свежести и чего-то терпкого, мужского. — Райан рассказывал. Целительский дар. Слабенький, едва заметный, тлеющий, но есть. Компрессики ставить, синяки заговаривать, головную боль снимать подружкам. Для школы благородных девиц самое оно. Будешь на балах им мигрень лечить, пока они охотятся на женихов. Очень полезный навык.

— Лайам! — рявкнул отец, отбрасывая газету, но я его перебила. Голос сорвался на крик, который я сдерживала годами, который копился, зрел, рвался из груди, раздирая горло в клочья.

— Слабенький?! — заорала я, вскакивая на ноги. Стул с оглушительным грохотом отлетел назад, проехался по паркету, царапая полировку. В глазах защипало от подступающих слез, но я сжала зубы до скрежета, до боли в челюсти. Я не позволю ему увидеть мои слезы. Ни за что. Скорее умру. — Ты хоть знаешь, что целители делают?! Знаешь, сколько таких, как ты, самоуверенных боевых магов, выжило только благодаря тем, кого ты называешь «слабенькими»?! Без нас вы бы все давно сгнили в могилах с вашей крутой боевой магией, истекая кровью и моля о смерти! Каждый шрам на твоем драгоценном теле зашивали чьи-то руки! Каждый демон, которого ты убил, мог стать для тебя последним, если бы за твоей спиной не стоял целитель, зашивающий твои раны!

— Знаю. — Он смотрел на меня в упор, не мигая, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только странное, тяжелое, пристальное внимание, от которого мне стало страшно. Он словно скальпелем вскрывал меня, заглядывая в самые темные, потаенные закоулки души, куда я сама боялась заглядывать. — Но ты-то пока никого не спасла. Только вилку правильно держать научилась. И языком молоть без устали. А пока ты не попробовала, пока ты не держала чью-то жизнь в своих руках, ты не имеешь права так орать.

Тишина повисла в столовой тяжелым, мокрым одеялом, пропитанным свинцом. Райан переводил взгляд с меня на друга, как зритель на финальном матче. Мать прижала салфетку к побелевшим губам, ее глаза были круглыми и испуганными. Отец нахмурился так, что брови превратились в одну суровую, седую линию, а желваки заходили под кожей.

— Лайам, — начал он, и в его голосе зазвенел металл, который редко можно было услышать в этом доме, — возможно, не стоит продолжать этот разговор за моим столом.

— А на балу, — перебил его этот наглец, не сводя с меня глаз, словно отца вообще не существовало. Он даже не извинился. Даже не моргнул. — ты ведь дебютируешь в этом году, да? Интересно, кто же тебя пригласит на первый танец. С твоим-то острым языком и непокорным характером. Будет забавно посмотреть.

— Мой характер тебя не касается.

— Еще как касается. — Он улыбнулся, но улыбка вышла странной, чужой. Не издевательской. Тягучей, опасной, предвкушающей, как у охотника, увидевшего след редкой дичи. — Ты же сестра моего лучшего друга. Мне не всё равно, кто с тобой танцевать будет. И кто потом будет терпеть твой острый язык всю оставшуюся жизнь. Принимаю близко к сердцу, так сказать. По-родственному.

— А ты, значит, беспокоишься? — Я вцепилась в вилку так, что костяшки побелели, а металл жалобно скрипнул, начиная гнуться в моей руке. — Как трогательно до слез. Можешь не напрягаться и не тратить свои драгоценные нервы. Я вообще не собираюсь на этот дурацкий бал.

Мать ахнула так, словно я объявила о своем решении уйти в бродячий цирк или взорвать императорский дворец.

— Эйра, что значит «не собираюсь»?! Это твой выход в свет! Это обязательно! О тебе будут судить! О нас будут судить! Вся столица будет говорить!

— Мама, я…

— Она пойдет, — отрезала мать тоном, не терпящим возражений, который обычно приберегала для прислуги. Она посмотрела на Лайама с вызовом, защищая свою территорию, свою дочь, свою репутацию. — И будет там самой красивой дебютанткой. И её пригласят на первый танец. Обязательно пригласят. Самый достойный молодой человек пригласит.

— Кто? — Лайам склонил голову к плечу, и в его серых глазах заплясали бесенята. — Я, например, не приглашу. Даже не надейся, Эйра.

— А тебя никто и не просит! — рявкнула я, теряя последние остатки самообладания и здравого смысла. Меня трясло. Всю. От кончиков пальцев до макушки. Мелкой, унизительной дрожью. — Даже если все мужчины в этом мире вымрут, а ты останешься последним, единственным, я лучше буду танцевать с демоном! С тем самым, которого ты не добил!

Я вскочила. Стул с грохотом покатился по паркету и врезался в буфет.

— Эйра! — рявкнул отец, вставая из-за стола и багровея.

— Эйра?! — ахнула мать, хватаясь за сердце.

— Ого! Ничего себе! — выдохнул Райан с искренним, мальчишеским восхищением.

А Лайам… Он просто сидел. Смотрел на меня снизу вверх. И улыбался. Не издевательски. Не насмешливо. Не снисходительно.

Так, будто я только что произнесла именно те слова, которые он так долго ждал. Будто я занесла ногу над пропастью и наконец сделала шаг в неизвестность. В его глазах цвета грозового неба плескалось что-то темное, глубокое, первобытное, от чего у меня внутри всё переворачивалось, замирало и обрывалось в бездонную пропасть.

— Буду ждать, — сказал он тихо. Одними губами, почти беззвучно, но я прочла это в его глазах. Прочла кожей, каждой клеточкой своего дрожащего тела. — Целительница.

Я вылетела из столовой, слыша, как за спиной грохнула тяжелая дубовая дверь. В ушах стучала кровь, в груди бушевал ураган, слёзы обиды и злости душили, обжигали горло, застилали глаза, но я глотала их, не позволяя пролиться. Я бежала по коридору, не разбирая дороги, спотыкаясь о складки ненавистного платья, и только одна мысль билась в висках настойчивым, жарким, лихорадочным пульсом: «Я докажу. Всем докажу. Себе докажу. Ему докажу. Особенно ему».

Я не обернулась. Я не могла обернуться.

Потому и не увидела, как Лайам проводил меня взглядом до самой двери, как погасла его улыбка, стоило мне скрыться, и как в глазах, провожающих меня, не было ни капли прежней насмешки. Там был вызов. Там было предвкушение. Там было обещание.

И что-то еще. Что-то очень похожее на голод.

Я ненавижу утро. Всей своей сущностью, каждой клеточкой невыспавшегося, измученного организма ненавижу эту липкую, беспощадную субстанцию, которая нагло пробивается сквозь сомкнутые веки, сквозь подушку, натянутую на голову, сквозь любые барьеры и насильно, грубо, без спроса возвращает тебя в реальность. Но особенно люто, до зубовного скрежета, до желания запустить чем-нибудь тяжелым в окно, я ненавижу это конкретное утро. Утро, когда судьба — та еще стерва с извращенным чувством юмора — ухмыльнувшись своей кривой, ядовитой ухмылкой, решает надеть на меня дурацкий колпак с бубенцами, ткнуть носом в табличку с надписью «Полная идиотка» и заставить маршировать по коридору под барабанный бой собственного позора.