Чтение онлайн

Утро свежее. Сажаем картошку. Татьяна Ивановна моложе Васи. Ей едва за шестьдесят. А Васе уже под семьдесят. Но крепкий мужик.

Помню, как по ноябрьскому первому снегу он подвозил нас с Олей. Катер уже не ходил — поставили на прикол. Автобус до Шилова — только от парома. Моста нет. И надо очень рано до парома добраться, чтобы успеть на первый автобус и на электричку.

Вася запряг Мальчика. Мы сели в сани. Тронулись. И на первом же небольшом спуске Вася мерина не удержал, сани перевернулись, и полетели мы с Олей и со всеми нашими манатками куда-то в пространство. Как только не покалечились… Мальчик упал на колени. Упряжь спуталась. Вася успел с саней соскочить. Упряжь какую порезал, какую развязал — мерина распряг с какой-то скоростью малопонятной — мгновенно. Вскочил на него и рванул без седла до дому типа за запаской. Верхом он смотрелся совсем молодо. Просто юный буденовец.

Все равно тогда ничего у нас не получилось. Не успели мы к автобусу. Только на другой день уехали. Но Васин силуэт — всадник, несущийся сквозь предутреннюю метель, — я запомнил. А ведь не скажешь.

Вообще, с этим мерином много всего связано. Поехали в Дегтярное уж не помню зачем, тоже, наверно, за лесом. Когда едешь в телеге без рессор по проселку — задница становится каменной. Я предпочитал пешком ходить. Нет, не за лесом. Ездили мы с Васей корма воровать. Чтобы Мальчика было чем кормить. Я Васе помогал грузить. Никаких угрызений совести я не испытывал. Вот и поди разберись. Значит, когда у тебя воруют — это плохо, а когда ты у совхоза — нормально. Нет, вроде ненормально. Но ведь лошадь-то кормить надо, а кормов нет, их просто в природе нет. Сена сколько надо тоже не накосишь. Покосов не дают. Ну и что делать? Да и все же воруют. Что же ты, оправдываешь воровство? Я не оправдываю. Значит, не жалуйся. Если ты шибко грамотный и законопослушный, то ты в этой стране просто не выживешь. Вот ты как зарплату получаешь? Деньги в зубы — и гуляй. А кто налоги платит? Коля? Жди. Да Коля скорее удавится, чем налоги заплатит. А если заплатит, то всю нашу шарашкину контору можно спокойно закрывать. Мы — банкроты.

Вот так я думал. И понимал, что живем мы неправильно. И правильно жить никогда не будем. Не в коня корм. То есть не в Мальчика.

А потом Мальчик пропал. Вася его оставил пастись. Пришел — а мерина нет. Вася думал, отвязался, может, пасется неподалеку. Искал, искал, искал… На Васю было страшно смотреть. Потом искали всем селом. Так и не нашли. Свели лошадь. Вася все никак не мог понять, как же так? Почему? За что? А вроде бы нормально все. То есть все, как и заведено. Тоже какой-нибудь буденовец оседлал — только его и видели. Или в машину загнали и свезли куда.

Но это потом было, позднее. А пока Мальчик при Васе. И Вася ходит гордый, как кирасир лейб-гвардеец.

Картошку Васину посадили. Сидим на террасе. Отдыхаем. Потом идем к нам — у нас участок маленький. Здесь быстро. Все довольны, немного устали, но всем хорошо. Сидим. Отдыхаем…

…Бьем штакетник. Третий угол загнули. Дело подвигается. Забор красивый — белый. Загляденье. Втянулись вроде. И с питанием наладились. И с отдыхом тоже. В баню сходили. Попарились. После бани соточка звенит, как просвет бытия. Молоко берем у Татьяны Ивановны. Молоко жирное. И сливки тебе, и сметана, и творог. Если сливки даже немного побить в банке ложкой — на стенках масло. Все настоящее. Все вкусно.

Вишни зацвели. И вот когда они зацвели, у меня начались проблемы.

Я почувствовал, как под горло подступает тоска. Да не простая тоска, а метафизическая. Теперь вечером после работы иду за самогоном себе. Ничего не могу поделать. Чувствую, что схожу с ума. Отдыхаем с дедушкой. Только он самогон льет в желудок, а я прямо в сердце. Отпускает, но не по-настоящему. Чуть отпустит, а потом опять. Уже ничего не радует. И с каждым днем все хуже и хуже.

Что происходит? Я понимаю — все, что мы делаем, не имеет смысла. Вырастим картошку, потом съедим. Потом опять вырастим. И так до смерти, что ли? Да ладно тебе, программы твои, они что, вечные? Да их раньше забудут, чем картошку съедят. А вот нет. Пусть забудут, но ведь это хотя бы попытка двигать какие-то смыслы. А здесь я не понимаю, зачем все это. Что-то ты, милый, больно чувствительный стал. Живут же люди и здесь. И вроде делом заняты. Ну выпьют немного, да если и много, ничего, работают-то вона сколько. Татьяна Ивановна — в пять утра уже корову выгоняет. А встала и вообще в четыре. Поросенку корма задала, курям. Вася тоже вокруг Мальчика копошится. Трудно люди живут. Но ведь живут. А ты что-то раскис совсем. Вечность, видишь ли, ему подавай. Нет, не то. Не то. Здесь нет людей. Как так? Вот человек — он живой, говорит с тобой, выпивает. А ты понимаешь, что он плоский, плоский как силуэт из бумаги. Повернется к тебе боком — и исчезнет. Совсем исчезнет. У него глубины нет. Совсем. Он не существует. Почти не существует. Он не живет, он уничтожает мир вокруг себя. Он смотрит, как лучше сломать. И это не потому, что он плохой. Нет, он хороший, наверно. Для себя. Он же все в дом — как муравей. Но ведь дом-то это не вещи, не стены даже. Дом — другое. Его не в этом пространстве строят. А здесь только плоская проекция. Сегодня этот себе натащил. Завтра помер. Другой у него все растащит — и все. Пустота. Не могу я это видеть.

Забор мы все-таки достроили. Красивый. Штакетины ровные — одна к одной. Проведешь взглядом — звенит как ксилофон. Оля приехала — оценила. Все отлично.

А я уже тогда видел, как мы однажды не выдержим этой безнадежной борьбы с разъедающей все и вся энтропией и бросим это богатство. Придет Битон. Поплюет на свои мозолистые руки. Возьмет лом и будет вырывать это звонкий забор целыми пролетами. И куда-то потащит. Наверно, на водку менять. И все. Вместо дома — груда хлама. Только вишни цветут. Отчаянно и прекрасно.

К нам в гости нагрянул мой товарищ — Димка Кончаловский. Он работал пчеловодом в Михайловском, и мы с Олей всегда у него останавливались, когда случалось выбраться в этот благословенный край.

Димка всю жизнь строит дома и женится. А потом дома бросает недостроенными и разводится. У него детей человек пять, кажется, может и больше — и все любимые. Он к любой проблеме подходит легко. В каждом деле самое трудное не начать, самое трудное — кончить. Дом надо не только под крышу подвести, но и отделать, чтобы жить было удобно, чтобы в щели не дуло. А если о таких пустяках особо не заботиться — получается ненапряжно. И ни дети, ни жены, ни дома, ни хроническое безденежье Димку абсолютно не тяготят. Но поди ж ты, стоит ему улыбнуться — и женщина тает. И с ним всегда легко. И я его очень люблю. В общем, цивилизация со всеми ее культурными заморочками Димки не коснулась, и лучше всего он смотрится с буром на льду Кучани. И нет вкуснее тамошних подледных щук. Вот как раз такую щуку он нам и привез. И Оля из нее приготовила что-то невероятное.

Димка приехал не один, а со своим однокурсником Сашей. Это был крупный, сильный человек. Они с пользой проводили зимнее время: учились в пчеловодческом институте в Рыбном под Рязанью.

Было весело, мы выпивали, закусывали щукой, а наши гости наперебой говорили о пчелах. У Димки пасека была маленькая — ульев двадцать, и меда его пчелы собирали мало — весь почти липовый, пока Тригорский парк цветет, а потом немного совсем по разнотравью. Димка мед скачивал, а пчел подкармливал сахаром.

Саша жил в Казахстане и занимался довольно неординарным делом — отгонным пчеловодством. У него были совсем другие масштабы. Когда зацветала гречиха, они с напарником грузили ульи на КамАЗ. Ульи ставили в несколько рядов, и на одну машину помещалось до сотни. И вместе с другими пчеловодами — обычно собиралась команда два-три КамАЗа — отправлялись на промысел. А промысел был не только трудным, но и по-настоящему опасным. Все были вооружены ружьями и обрезами — настоящие ковбои. Они подгоняли машины к полю цветущей гречихи, снимали ульи и ставили лагерь. Обстановка, приближенная к боевой: смена караульных, заряженное оружие — все серьезно. Я не вполне понимал, зачем нужны такие меры безопасности. Саша объяснил. Пчелы работают, собирают мед. А защищаться нужно от местных пчеловодов, которые всеми силами пытаются вторгшихся ковбоев изгнать. Случались жестокие стычки. Правда, были ли человеческие жертвы на этой пчелиной охоте, Саша не уточнил. Я спросил: «Неужели так мало меда на цветах, что всем не хватает?». Саша ответил: «Видишь ли, в чем дело. Наши пчелы физически гораздо сильнее, чем на небольших местных пасеках, и они летят за медом не только на гречиху. Они занимаются самым настоящим разбоем: убивают охрану, врываются в ульи и таскают оттуда мед. В улье мед брать легче, чем на гречихе. Защититься от такого вторжения человек не может, ведь непонятно — где твоя пчела, а где чужая. Поэтому-то и начинается настоящая война».

Но гречиха цветет недолго. Когда она отцветает, ковбои грузят ульи на КамАЗы и отправляются дальше, дав в воздух прощальный залп. Так они и двигаются за цветущей гречихой с юга на север по всему Казахстану, сея панику и разрушения на пасеках, где остаются опустошенные ульи и погибшие в неравной борьбе пчелы. А иногда, наверное, не только пчелы.

Представляю себе такую картинку. Мускулистый, коротко стриженный, в черных очках и черной облегающей майке, с М16 на плече — супермен. И подпись: «Пчеловод». Этакий Рудый Панько, сильно прокаченная версия.

И вот этот бесстрашный ковбой побледнел, даже побелел, когда ему на колени прыгнула наша кошка. Он замотал руку свитером и стал ее сталкивать на пол. Сима совершенно не привыкла к такому фамильярному обращению и выпустила когти. Тогда Саша буквально взмолился: «Пожалуйста, уберите». Я взял кошку и унес в соседнюю комнату. Саша был смущен: «Знаете, я когда-то к кошкам очень хорошо относился, даже их любил. Но однажды в Уссурийской тайге встретил тигра. Дело было летом, тигр был сыт и спокоен. Вообще-то, они на все смотрят как на пищу и ни в ком не видят угрозы, — у них ведь нет в природе естественных врагов. Они даже на паровозы иногда нападают — что, мол, за зверь такой на нашей территории? Когда я увидел тигра, у меня все внутри оборвалось, я почувствовал себя как бутерброд с колбасой — могут откусить половину, могут погодить. С тех пор кошек боюсь. Когда вижу кошку, всегда того тигра вспоминаю. Я понимаю, это глупость, но ничего с собой поделать не могу. Вы простите меня».