Чтение онлайн

Я плохо себе представляю, что значит встретить крупного хищника, когда он свободен и рассматривает тебя как источник некоторого количества калорий. Или даже не рассматривает, но в принципе может повернуть голову в твою сторону, сыто зевнуть и пойти своей звериной дорогой. Единственный раз я столкнулся со зверем не в тайге и не в джунглях, а на собственной кухне.

Оля часто подбирала бродячих собак и приводила их к нам, чтобы потом пристроить в хорошие руки. Этих собак у нас перебывало множество. Все складывалось благополучно, пока своих собак у нас не было.

Когда у нас поселились две собаки — Тёпа и Хрома, Оля чужих собак приводить перестала. Тёпа был ньюфаундленд. Это крупные, очень спокойные, даже несколько ленивые собаки. Что от такой собаки может исходить какая-то угроза, мы даже представить себе не могли. Хрома вообще был милейшей коляшкой. Он махал хвостом, раскрывал пасть, высовывал язык, и казалось, что он улыбается.

Но однажды Оля подобрала второго ньюфа. Вообще-то, такие собаки по улицам просто так не бегают. Было ясно, что он потерялся. Нужно искать хозяев. Водолаз был отличный — высокие прямые лапы, крутой лоб, плотная, отнюдь не свалявшаяся шерсть. Явно домашний породистый пес. Он был выше Тёпы и мощнее. Придя на кухню, он первым делом отогнал Тёпу от его миски и все съел. Тёпа возмутился. Гость так на него рявкнул, что бедный хозяин предпочел скрыться в комнате.

Я был возмущен и решил показать неблагодарному, кто в доме настоящий хозяин, почему-то решив, что этот хозяин — я. Грубо схватил огромную псину и выволок из кухни. Дальше случилось то, что случилось. Он не только не испугался, но зарычал и кинулся на меня. Я не маленького роста, но пес, поднявшийся на задние лапы, был выше. Я прикрыл лицо левой рукой, и на ней сомкнулись железные челюсти. Пес рвал ладонь и предплечье. Мне каким-то чудом удалось оттолкнуть зверя. Он потерял равновесие, и, воспользовавшись этим, я успел захлопнуть перед ним дверь на кухню. После этого я лег и потерял сознание, заливая кровью пол. Схватка продолжалась несколько секунд.

Что было дальше, рассказывала Оля. Пес ушел в пустую комнату. Ему тоже было не по себе. Все-таки это был домашний пес, и грызть людей ему, наверное, случалось нечасто. Тёпа прятался в нашей спальне. Хрому вообще не было видно, он забился в какую-то самую неприметную щель. Оля позвала ньюфа и вывела его на улицу. Сняла ошейник и вернулась домой. Там она и нашла своего бестолкового мужа — в крови на полу. Вызвала «скорую». Врачи приехали быстро. Сделали противостолбнячный укол. Перекушенные мышцы торчали из раны, как белые червячки. Ладонь прокушена насквозь, но сухожилия не повреждены. Мне повезло. Рану зашили. Руку перевязали. Врачи отнеслись к происшествию спокойно. Впрочем, врачи «скорой», кажется, ко всему относятся спокойно.

Наутро я отправился искать нашего гостя. Я корил себя за то, что так невежливо с ним обошелся и спровоцировал его агрессию. Я был кругом виноват. Но больше его не встретил. Наверное, кто-то подобрал.

Это была девочка, четырехмесячный ньюфаундленд. У нее был энтерит — болезнь, которая губит породистых щенков очень часто. Ньюфа вообще трудно вырастить. Этот нежный гигант собачьего мира не слишком приспособлен к жизни в большом городе. Собака умирала. Мы с Олей потеряли надежду, ничего уже не делали, никуда ее не тащили, ничего не кололи, сидели и ждали. Собака лежала на полу рядом с нашей тахтой. Говорили тихо. Собака не скулила, кончалась. И вдруг она подняла на меня глаза. Внутри все похолодело — на меня смотрели глаза человека. В них была безнадежная мольба о помощи и ясное понимание конца. Я отвел взгляд. Собака опустила голову на лапы и больше не подняла. Через час ее не стало. Этот взгляд я не могу забыть. У собаки не может быть таких глаз. Но ведь люди так смотрят.

Человек — это умирающее животное.

Я сидел и перебирал отказы из журналов. «Новый мир», «Знамя»… Со «Знаменем» была целая переписка. Сначала попросили прислать еще, потом сказали, что подумают, потом окончательно отказали. Литконсультант «Огонька» мне объяснил, как надо рифмовать, и рекомендовал читать классику. Отказов из литературных журналов и газет было много — больше десятка. А ведь не все ответили, посылал-то я больше…

Конечно, самое главное происходит за письменным столом, конечно, чего суетиться, я ведь уже все сделал. Но выходило, что не нужны мои стихи родной словесности, она и без них замечательно себя чувствует. Пока была цензура, я еще как-то мог объяснить отказы — это не моя вина, это общая беда. Но теперь-то что? Ответ напрашивался совершенно однозначный: стихи твои — полное говно. Таким добром в любой редакции все столы битком набиты.

Нет, ну можно, наверное, продолжать. Тем более, стихи-то — они не спрашивают, когда им явиться. Но это все уже походило на какой-то навязчивый бред. Тебе уже 30 лет, и ты, родной, обыкновенный графоман. Вот и все. Ну хочется пописать — попиши, сбрось пар через свисток, в терапевтических целях очень даже полезно. Но щеки-то особо не надувай.

И с программированием какая-то задница, и со стихами — все одно к одному. Кончилось что-то с Костиной смертью. Конечно, вот квартира есть. Если бы у Кости квартира была, он бы, может, жив был. Конечно, есть Оля, Кузя, Ваня. Если бы у Кости были такие близкие люди, он бы, может, не решился. Но почему же комок в горле? И впереди — какая-то муть.

Оля, дети, собаки, кошка Сима, скарб домашний — едем в Санское. Обустраиваемся на лето. Дел по горло. Иду по улице, размышляю, как мне все успеть за три дня. Понимаю, что никак не успеть. Размышлять на эту тему прекращаю. Навстречу Битон.

— Здорово! Приехали уже! Олюнчик приехала?

— Здорово. Все приехали. Мне бы надо с Семенычем переговорить по делу.

Битон смотрит на меня как-то странно:

— Так помер Семеныч. Свезли на погост. Честь по чести отдохнули. Самогона…

— Погоди. — Я вздрагиваю от неожиданности. — Как свезли? Когда?

— Да давно уже.

— Как давно! Я его осенью видел. Такой крепкий мужик, об него же рельсы гнуть.

— Ну, давно, по весне.

— Битон, май на дворе!

— Ну по зиме, может. Нет, точно по весне — под 8 марта.

— Это что, давно?

— 40 дней прошло уже. Помянули. Отмаялся.

— Блин, да что ж случилось-то?

Битон искренне пытается понять, чего же я не понимаю. Понял.

— Да ты ж не знаешь!

— Чего я не знаю, твою мать?!

— Чё орать-то? Повесился он.

Я продолжаю тупить:

— Как повесился?

— А как люди вешаются? Взял веревку, намылил и в сарае прикорнул.

У меня окончательно выносит мозг. Здоровый мужик, суровый, правда. Непьющий, хозяйственный. С чего? И как у них время-то быстро летит: 40 дней — это давно. Два года прошло после Костиной смерти, а я как вспомню о нем, сердце сжимается.

— Запил, что ли? — пытаюсь найти хоть какое-нибудь хлипкое объяснение.

— Почему запил? Он мужик был строгий — пять лет ни грамма в рот не брал.

— Так что же случилось?

Но это я уже себя спрашиваю. Битон только руками разводит. Потому что ничего особенного не случилось. Повесился. Свезли на погост. Попили самогона и разошлись.

Как все просто у них. Этот — повесился, того — трактором придавило, другой с лошади сверзился и шею сломал. Этот — в завязке пять лет, тот — не просыхает по неделям, жену не узнает. И нормально. Битон понимает, что нужно что-то сказать. Вздыхает: