Чтение онлайн

Хоронили Костю в закрытом гробу. В Никольском крематории было очень много людей. Лерочка плакала и все время протирала очки с толстыми стеклами. Милосердные товарищи привезли инвалидов-колясочников. Но ни Тани, ни Мурова не было. Тягостное впечатление произвели Костины родители. Особенно мать. Она голосила. Вся в черном.

Моя мама, на своей врачебной работе много раз сообщавшая близким о смерти родного человека, говорила мне, что громче всего плачет об умершем тот, кто чувствует свою вину. Может быть, это как раз тот случай. Не знаю.

Потом было какое-то нелепое отпевание — в церкви на «Рижской». Отпевание без покойника.

Общий знакомый мне сказал, что Таня не пришла, потому что отец Александр ее не благословил на такое богопротивное дело, как похороны самоубийцы. Ну что ж, это ее выбор. А Муров не пришел, потому что не смог. Как Платон не смог прийти на последнюю встречу с Сократом. Видимо, Серж любил Костю болезненнее, чем я. Он так и не примирился с этой смертью.

Костя принял горсть снотворного. «Золотой дозняк». Эти таблетки ему по знакомству достала милосердная Лидок. Он ей навешал на уши какой-то лапши, и она не догадалась, зачем ему столько. Оказалось, что он готовился к этому несколько месяцев. Приехал домой к родителям незадолго до того, как… И вырезал все свои снимки из семейного альбома.

Костя хотел исчезнуть. Совсем. Бесследно. У него почти получилось. Лето. Все в разъездах, но чтобы человека не хватились две недели, это не укладывается в голове.

Костя не ушел. Он остался, а мир двинулся дальше, туда, где моему другу не нашлось ни места, ни времени.

После Костиной смерти я никак не мог прийти в себя. Взялся вести дневник и записывал туда все, о чем мы говорили: страшно боялся забыть. Я потерял все связи с литературным миром, которые шли через Костю. Все-таки он где-то вращался, а я сидел за компьютером и программы писал. Или стирал подгузники, гладил пеленки, бегал в молочную кухню…

Поэт не может жить в одиночестве. Особенно в начале, когда он только нащупывает свой путь и пробует голос. Ему необходим сочувственный и сразу критический отклик. Если твои слова падают в пустоту, ты говорить не сможешь. У меня были знакомые поэты, но эти связи оказались слишком слабыми, и, как только Кости не стало, они скоро истончились и оборвались. Я остался один.

Но все-таки не литературный мир мне был дорог, а сам Костя. Я все время с ним разговаривал. Наталкивался на странное сближение и думал: вот надо Косте рассказать, это его позабавит. И тут же спохватывался: да ведь нет Кости. Так зачем я тогда все это думаю? Кому это теперь нужно?

Первый раз он мне приснился через несколько дней после похорон. Он смотрел на меня с ледяной усмешкой. Я сказал: «Костя, нам надо договорить…». Он поглядел куда-то в сторону и бросил: «А детишек не жалко?».

Я стал пить. Не как в юности, когда выпивка только катализатор веселья, а тяжело и одиноко, как пьют отчаявшиеся люди. Я не понимал, как мне жить. И тогда Костя мне приснился второй раз и последний.

Мы сидим в осеннем парке на белых пластиковых стульях за круглым белым столиком. Парк завален шуршащей палой листвой. Костя одет так, как он больше всего не любил: меховая шапка и старообразное пальто, явно с чужого плеча. Так он одевался только в самые сильные морозы, когда его курточка на символической подкладке совсем не грела. Кофе дымится в чашках. Небо пасмурное. Деревья желтые. Пусто. Тихо. Только шелест. Мы молчим. Костя спокоен. Он почти улыбается.

И меня как будто отпустило. Я решил пока повременить с полетами с 22-го этажа и занялся своими программами. Оля вздохнула с облегчением.

Пришел Женя и говорит нам с Сорочкиным:

— Все отлично, договор подписан. Задача трудная и дорогая. Называется «Директивные графики». Заказчик — Мосоргстрой.

Сорочкин откликнулся:

— Моргстрой, значит. Да, что-то у нас с моргами последнее время напряженка.

— Значит, Моргстрой. Главная проблема в том, что никто не знает, как эту задачу писать. Там нужен нетривиальный алгоритм оптимизации.

Это уже прямо ко мне, самому видному среди нас троих специалисту по дискретке. Я, понятное дело, — плечи расправлены, челюсть вперед и вверх, как у Цоя:

— Женя, расслабься. Задачу решим — не впервой. Но это событие надо отметить.

— Меня что-то одолевают смутные сомнения.

— Сомнение может быть только в одном, — сурово остановил я любимого начальника — 0,5 или 0,7?

Сорочкин встрепенулся:

— 0,5 оба раза.

— Пойдет.

— Ребята, я же водку не пью, — тоскливо напомнил Женя.

— Ну, ты можешь пить коньяк, если такое дело.

Сорочкин вывернул карманы и сложил на стол наличность.

— Два раза 40 по Цельсию и один — по Кельвину.

— ОК. Но все-таки, чтобы тебе не было скучно, я с тобой пойду.

Сорочкин обиделся:

— Ты что же думаешь, я дорогой, что ли, все выпью?

— Нет, конечно, все ты не выпьешь, это даже для профессионала будет некоторое переполнение. Но вот быстро ты пойдешь или медленно? Кого ты встретишь на своем нелегком пути? Сколько в мире тайн! Так что не будем рисковать. И потом, надо хоть какой-нибудь минимальной закуски, что ли. Ты ведь даже хлеба не купишь.

— Закуска — это пережиток социализма.

— Нет, ребята, — вмешался Женя, — закуска все-таки нужна. Возвращайтесь и немного обсудим, что же мы будем писать.

В нашем недалеком походе мы наткнулись на очередь за пивом, ну и тоже прихватили бутылочек…цать — для лакировки действительности.

Вернулись во всеоружии. Разлили — вздрогнули.

— Женя, все будет в лучшем виде. Слепим нетленку прямо на колене.

— Я же говорю, там не все так просто. Нужно написать программу планирования застройки целого микрорайона, для примера у нас Северное Бутово. Проблема в том, что строительство — процесс сильносвязанный: нужно учесть последовательность и распараллеливание работ, чтобы сначала стены там, крыша, потом ЦТП [4] , потом отделка, и чтобы бригады не простаивали, и материалы шли в дело прямо с колес, без складирования. И работ, и бригад, и ресурсов этих очень много.

— И что?

— А то самое, этот план-график нужно построить, а потом еще вывести красиво на экран и на печать, по типу диаграммы Ганта. C графикой придется повозиться серьезно.

— Это же тривиальный ациклический граф.

— Может, он не такой и тривиальный.

Веселье набирало обороты, но Женя почему-то не разделял нашей крепнущей с каждым подходом уверенности.

Дальше дело развивалось постепенно, но твердо. Сорочкин сидел в глубокой задумчивости и играл в хоккей. Единственный цветной монитор у нас был от компьютера «Агат». Сам компьютер сразу сунули куда-то под стол, монитор привинтили к «Роботрону», и Сорочкин завис.

На вопрос Жени: «Не пора ли что-нибудь начать делать?» — Сорочкин, проигравший «New York Islanders» со счетом 1:7, отвечал односложно: «Щаз-з-з». На повторный вопрос он сообщал, что очень занят, но как только будет чуть посвободнее, сразу займется исследованием нужных паскалевских библиотек. Писать собрались на Turbo Pascal 5.0.

Я вообще на работу не ходил. Ходил вокруг работы и размышлял. Когда случайно встретил Женю в очереди за молоком, он поинтересовался, как дела с алгоритмом. Я попытался его успокоить: