Удушие
Шрифт:
Перехожу с номера на номер: кто-то хлюпает носом на третьем. Где бы это ни было. Кто-то матерится на пятом. Молится на восьмом. Где бы это ни было. На девятом снова кухня, испанская музычка.
Монитор показывает библиотеку, очередной коридор, потом показывает меня: зернистого чёрно-белого меня, сгорбившегося за конторкой, уткнувшегося в экран. Меня, вцепившегося одной рукой в управляющий переключатель интеркома. А другая моя размытая рука засунута по локоть внутрь бриджей. Подсматриваем. Камера в холле подсматривает за мной.
А я подсматриваю за Пэйж Маршалл.
Подслушиваю. Где её можно найти.
“Подкрадываюсь” – неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.
Экран демонстрирует мне одну старуху за другой. Потом, на десять секунд, там Пэйж, которая толкает мою маму в коляске по очередному из длинных коридоров. Доктор Пэйж Маршалл. И я кручу ручку, пока могу слышать голос моей мамы:
– Конечно, – рассказывает она. – Я сражалась против всего, но всё чаще и чаще волновалась, что ни разу не была за что-то.
Экран демонстрирует сад, согнутых над костылями старух. Вязнущих в гравии.
– Ой, критиковать, осуждать и жаловаться можно на что угодно, но куда это приведёт меня? – продолжает рассказывать мама, её голос остаётся на заднем плане, пока экран по кругу демонстрирует другие помещения.
На экране столовая, там пусто.
На экране сад. Ещё старики.
Прямо какой-то очень подавляющий веб-сайт. “Смерте-Кэм”.
Какой-то чёрно-белый документальный фильм.
– Ныть – это не создавать что-то, – продолжает мамин голос на заднем плане. – Восставать – не восстанавливать. Высмеивать – не возмещать… – и голос в динамике угасает.
Монитор показывает зал и женщину, с головой зарывшуюся в головоломку.
А я переключаюсь с номера на номер, в поисках.
На пятом номере её голос возвращается:
– Мы разобрали мир на части, – говорит она. – Но теперь понятия не имеем, что делать с этими частями, – и голос её снова исчезает.
Монитор демонстрирует один за другим пустые коридоры, которые тянутся во тьму.
На седьмом номере голос возвращается:
– Всё моё поколение: сколько бы мы ни прикалывались над разными вещами, это не делает мир лучше ни на грамм, – говорит она. – Мы провели столько времени, высмеивая созданное другими людьми, что сами создали очень и очень мало.
Её голос доносится из динамика:
– Свой бунт я использовала, как способ укрыться. Критикой мы пользовались, как ложным участием.
Голос на заднем плане:
– Только с виду кажется, будто мы чего-то достигли.
Голос на заднем плане:
– Я так и не вложила в наш мир ничего стоящего.
И на десять секунд экран демонстрирует мою маму и Пэйж в коридоре прямо у входа в комнату для кружков.
Из динамика доносится шершавый и далёкий голос Пэйж Маршалл:
– А как же ваш сын?
Мой нос уткнулся в экран – вот так я близко.
А теперь на экране я, прижавшийся ухом к динамику, одной рукой что-то быстро дёргающий туда-сюда в штанине.
На заднем плане Пэйж спрашивает:
– Как же Виктор?
И, на полном серьёзе, я почти кончаю.
А мамин голос отзывается:
– Виктор? У Виктора, несомненно, есть свои способы бегства.
Потом на заднем плане она смеётся и говорит:
– Материнство – опиум для народа!
И сейчас на экране прямо за моей спиной стоит девушка с конторки с чашкой кофе в руке.
Глава 18
В мой следующий визит мама ещё тоньше, если такое возможно. Шея у неё с виду кажется такой толщины, как моё запястье, жёлтая кожа тонет в глубоких пустотах между связками и глоткой. Лицо её не скрывает череп, заключённый вовнутрь. Она перекатывает голову на бок, чтобы увидеть меня, стоящего в дверях, а уголки её глаз забиты какой-то серой слизью.
Одеяло безвольно и пусто свисает между двумя возвышенностями её берцовых костей. Единственные другие ориентиры, которые можно разглядеть – это колени.
Она просовывает руку сквозь хромированные перила кровати, жуткую и тощую, – словно ко мне тянется куриная лапа, и сглатывает. Её челюсти движутся с усилием, между губ паутина слюней; и вот она говорит мне, тянется и говорит мне:
– Морти, – говорит. – Я не сутенёрша, – руки сжаты в узловатые кулачки, она трясёт ими в воздухе и продолжает. – Делаю заявление феминистки. Как такое могло оказаться проституцией, если все те женщины были мертвы?
Я принёс красивый букетик цветов и открытку с пожеланиями выздоровления. Это прямо после работы, поэтому на мне бриджи и камзол. Ботинки с пряжками и чулки со стрелкой, которые демонстрируют мои тощие ляжки, заляпаны грязью.
А мама требует:
– Морти, тебе нужно настоять, чтобы всё дело вышвырнули из суда, – и со вздохом укладывается на кучу подушек. От слюней изо рта белая наволочка окрашивается в светло-голубой, касаясь её щеки.
Открытка с пожеланиями выздоровления здесь не поможет.
Её рука хватается за воздух, и она просит:
– Ах да, и кстати, Морти, тебе нужно позвонить Виктору.
В её комнате тот самый запах, так же пахнут теннисные туфли Дэнни в сентябре, после того, как он таскает их всё лето без носков.
От красивого букетика цветов здесь толку ни на грамм.
В кармане моего камзола – её дневник. Между страницами дневника торчит старый счёт от центра по уходу. Втыкаю цветы в утку, пока отправляюсь поискать вазу и, может быть, что-нибудь ей поесть. Столько той фигни, шоколадного пудинга, сколько смогу унести. Что-нибудь, что можно затолкать ложкой ей в рот и заставить проглотить.
При таком её виде, я не могу находиться здесь и не могу в другом месте. Когда ухожу, она говорит:
– Тебе нужно поторопиться и разыскать Виктора. Ты должен заставить его помочь доктору Маршалл. Прошу. Он должен помочь доктору Маршалл спасти меня.
Как будто что-то бывает случайно.
Снаружи в коридоре доктор Маршалл, на ней очки, она читает что-то с планшетки.
– Думаю, тебе будет интересно, – говорит. Склоняется к перилам, опоясывающим коридор, и продолжает. – Что вес твоей матери за эту неделю упал до восьмидесяти пяти фунтов.
Убирает планшетку за спину, обеими руками прижав её к перилам. Из-за такой позы её груди выпячиваются вперёд. Бедра выгибаются мне навстречу. Пэйж Маршалл проводит изнутри языком по нижней губе и спрашивает: