Уэлихолн
Шрифт:
Да, знай Виктор, что его вскоре ждет, он бы не сомневался: это лучший вечер, чтобы сбежать от всего, что его окружает и что он так ненавидит. Но он не знал. Он ненавидел Сирила, ненавидел его близняшку-подпевалу Мими, ненавидел Сашу. И с ненавистью глядел на висящие над головами гостей стеклянные шары, рассеивающие теплый рыжеватый свет.
Шары эти висели сами по себе — никаких нитей. Виктор решил, что к этому приложили руку фокусники Петровски, хотя, быть может, во всем виноваты и… ведьмы. Он уже ни в чем не был уверен. Кроме разве что того, что еще пару дней назад он ни за что не поверил бы даже в само существование ведьм.
Неприятнее всего было перестать лгать самому себе и принять тот факт, что он вообще ничего не хотел замечать у себя под носом, что странности, окружающие его сейчас, не появились вдруг из ниоткуда, что различное необъяснимое, абсурдное и попросту невозможное творилось прямо у него на глазах с самого детства.
Он был зол. Оскорблен. В ярости. Он чувствовал себя так, будто стал жертвой жестокого розыгрыша, обмана, и еще горше становилось от понимания того, что никто его ни разу так и не обманул. Даже тетушка Рэммора, поджигающая сигареты взглядом. Он сам виноват — и почему ни разу не спросил, как она это делает, при этом помешав ей, как обычно, отшутиться? Должно быть, потому что все это его не слишком интересовало. Но сейчас… О да, сейчас он не мог перестать думать об этом. Не мог больше отвести взгляд или проигнорировать. Он словно оттолкнул от себя полупрозрачную портьеру, которая загораживала сцену. На первый взгляд все осталось таким же, как и за мгновение до того, но все эти мелочи (обрывки разговоров, странности в поведении, манерах и внешнем виде ведущих их людей, кое-какие изменения в доме и прочее) больше не могли прятаться и сливаться с обстановкой с прежней легкостью. Виктор сразу же стал замечать, как замечает человек, которому шепнули на ухо: «Все кругом — не то, чем кажется. Погляди: они же все прикидываются…»
Кот Коннелли, который просто ненавидит, когда его называют Конни, запрыгивает на высокую спинку кресла, в котором сидит дядюшка Джозеф. Но этот кот ведь ничего не видит, поскольку глаза его скрыты повязкой. Как же он в таком случае ориентируется? Да и прыжком это тяжело назвать — скорее он вальяжно воспаряет на спинку дядюшкиного кресла.
Дядюшка Джозеф в безупречном вишневом костюме с нафабренной прической, с заглаженными назад иссиня-черными волосами… Да ведь еще вчера вечером он был отчаянно лысоват, а оставшиеся жалкие локоны напоминали скомканную белесую паутину! И это касалось не только его прически. Форма лица, фигура — все изменилось: дядюшка подтянулся, осанка выпрямилась, он избавился от живота и обвислых щек. Если на его лице и остались морщины, то они делали его скорее величественным, нежели старым. И как так вышло, что вечно простуженная развалина дядюшка Джозеф превратилась в почтенного джентльмена мистера Кэндла, великолепного хозяина Крик-Холла? А как он себя важно держит! Как церемонно он беседует с немолодым грубого вида мужчиной, которого зовут то ли Фирч, то ли Ферч!
Сам то ли Фирч, то ли Ферч все отпивает и отпивает из своего бокала вино, но дело в том, что стеклянный бокал прозрачен и прекрасно видно: стоит вину закончиться, как оно появляется в нем снова. То ли Фирч, то ли Ферч при этом рассеянно барабанит пальцами по столику, на котором за считаные мгновения засыхают стоящие в вазе цветы. Их лепестки и листья опадают на кружевную салфетку, но в следующую же секунду поднимаются по воздуху обратно, цепляются на свои прежние места, при этом багрянец и зелень тут же возвращаются в бутоны и стебли так, словно кто-то намеренно сгущает краски.
Краски сгущала пожилая дама с пугающим своей нелепостью совершенно детским лицом, которая в волнении и страхе сжимала столешницу с другой стороны. Так выражалась ее неосознанная реакция на ворчание и упреки еще более древней старухи, отчитывающей ее, словно девочку.
«Матери и дочери никогда не меняются, — подумал Виктор. — Но не все матери при этом заставляют свою дочь испытывать боль, одним лишь взглядом прочерчивая у нее на скуле тонкую кровавую полосу, будто опасной бритвой».
Должно быть, дочь сильно провинилась. Хотя, учитывая склочный вид матушки (чрезмерно напудренного ходячего трупа в огромной шляпе, в тени которой мог бы укрыться от дождя, наверное, полк солдат), легко было предположить, что ее дочь всего лишь съела на одно пирожное больше, нежели ей полагалось.
Пирожные с заварным кремом и сахарной пудрой, выставленные на огромном серебряном блюде, в свою очередь, пользовались особым вниманием миссис Маргарет Тилли, председателя почетного Клуба Настоящих Леди Уэлихолна, членом которого была тетушка Мегана. Вела себя миссис Тилли, как отметил Виктор, не совсем так, как должны себя вести Настоящие Леди. Быть может, это были всего лишь жадность и обжорство, а вовсе никакое не колдовство, но миссис Тилли как раз отправляла в рот уже восьмое или девятое пирожное. Проделывала она это одним быстрым движением, и пирожное мгновенно исчезало в ее словно внезапно расширившемся рту. Одного такого пирожного Виктору хватило бы на довольно продолжительное чаепитие, но миссис Тилли, видимо, решила победить их все и пока что справлялась весьма недурно. Как и стайка непримечательных джентльменов у другого подноса с угощением. Те и вовсе не утруждались засовыванием пирожных в рот. Они просто брали их в руку, и угощение стремительно исчезало прямо оттуда. Виктора даже передернуло, когда он представил себе, что у каждого из этих незнакомых неприятных типов в ладонях прорезаны вторые рты.
Что касается второго рта, то и второй, а заодно и третий с четвертым точно имелись в наличии у мадам Селен Палмер, поскольку она одновременно умудрялась пожаловаться на свою горькую судьбу или на «нынешнюю, не заслуживающую доверия и неизменно разочаровывающую молодежь» одновременно доброй дюжине собеседников. Если она и обладала колдовской силой, то это точно было мастерство сплетницы.
— …Невероятная неблагодарность, миссис Саммер! — возмущалась Селен громким шепотом, склонившись к уху сморщенной женщины с кривым носом и длинным тонким подбородком. — Это ведь я ее всему научила!
— …И вообразите только мое удивление, мистер Тачбоун, когда я выяснила, что их младший мальчишка даже не знает азов тайной грамоты, — презрительно бросила в то же время Селен горбуну, которого больше портила безвкусная полосатая жилетка, чем его горб. — Это просто неприемлемо! Что говорить о нынешнем подходе к воспитанию…
— …А чемоданы? Они такие тяжелые… — жаловалась Селен смуглому человеку в идеально сидящем костюме; она называла его «мой дорогой посол». — Конечно, я не могла не взять с собой все свои старые, но никогда не устаревающие книги по воспитанию молодых леди, желающих приобщиться к тайной науке. Если бы мне не возбранялось самой доставить чемоданы от машины прямиком в мою комнату, если вы понимаете, о чем я, ну, через окно, я бы не просила этого неотесанного, невоспитанного чурбана…
И так далее…
Что ж, Виктор и правда чувствовал себя чурбаном. Как можно было списать всего лишь на странность то, что отражение стоящей возле большого зеркала гостиной миловидной женщины вертится на месте, словно великосветская модница, поправляя прическу и отряхивая платье, притом что сама женщина стоит на месте и вовсе не шевелится? Или как можно было списать на дешевые трюки и цирковые фокусы выходки Петровски? Чета известных гастролеров развлекала прочих гостей, но явно больше развлекалась сама, демонстрируя свои «умения» и при этом бессовестно делая вид, что ничего не происходит. Фред ненавязчиво и с некоторой ленцой во взгляде — разве только не зевая — вдруг взял и прошел прямо сквозь жену, словно она бестелесный призрак. Мари ответила ему тем же — и так же беззаботно. И это было самое безобидное и банальное из того, что они вытворяли. Выходки Петровски, как ни странно, не вызывали ни всеобщего восхищения, ни вообще какой-либо иной реакции, кроме осуждения и хмурых взглядов. Это общество явно не одобряло не только их образ жизни, но и их экспрессивность.
Между тем прочие вели себя не менее вызывающе и подозрительно. Десятки странных людей в незаметно расширившейся едва ли не втрое гостиной…
Дом, к слову, также изменился. Появились комнаты, которых раньше не было, — теперь каждый этаж напоминал гостиничный коридор с дюжиной дверей по каждую сторону, разве что медные номерки отсутствовали…
И никого все это не смущало!
Родственнички-Кэндлы — кто бы сомневался! — были в курсе происходящего. Даже младшие дети.
Виктор понял это, когда стал свидетелем крайне неприятной сцены, произошедшей в углу гостиной, в тени картины, на которой был изображен дедушка, старый господин Кэндл.
Беседа велась громким шепотом. Две фигуры — маленькая и большая — напоминали персонажей страшной сказки: их тени падали на стену зловещими непроглядными силуэтами, и в дрожащем свете свечей казалось, будто они стекают чернильными потоками на пол. Маленькая фигура принадлежала Томми, большая — дядюшке Джозефу. Поначалу Виктор предположил, что дядюшку, должно быть, уже утомила светская беседа, но после первых же оброненных слов он понял, что Джозефа просто застали врасплох.
— …Я думаю, мама не станет с тобой церемониться, — говорил Томми с незнакомыми угрожающими нотками в голосе. Он, кажется, нисколько не боялся нависшую над ним и сжавшую кулаки громадину дядюшки. — Особенно после того, как все узнает. Она сказала тетушке Мегане, я сам слышал, что она только теряет с тобой терпение, и еще хотя бы одна выходка…