Чтение онлайн

А нам остается пить из бокала леонидовских образов маленькими глотками, как выдержанное вино, чтобы ощутить всю их пряную терпкость, многоплановость и острую индивидуальность, тот вкус, который адресован виноделом будущему, минуя скупое и жестокое к нему настоящее…

В последние годы у нас в Республике возникают упорные слухи о возникновении нового литературного жанра – «тюркской» фэнтези. Вообще, многие уфимские литераторы мнят себя авторами фэнтези. Сразу стоит оговорить тот факт, что ни «тюркской» фэнтези, ни более-менее видных писателей фэнтези у нас нет. Непонятен сам термин. Если авторы хотят обособить свои творения по принципу национально-исторической принадлежности героев, то следует их разочаровать. Использование национального эпоса, персонажей восточной мифологии и соответствующего фольклорного антуража уже давно практикуется мировой фэнтези (Г. Диксон «Дракон и Джинн»; Т. Ли «Сага о Плоской Земле»). А вот чего уфимской литературе не занимать – так это настойчивости в подражании западным образцам. Этой ситуации не изменил ни состоявшийся в 2000 году слет фантастов «УФАКОН», ни выход в свет первого номера журнала фантастики «Универсум». За редким исключением, местные авторы используют ходульные образы и шаблонные ситуации. За все время своего осознанного литературного существования наши фэнтези-писатели не создали практически ничего оригинального и самобытного, а ведь именно самобытность и делает жанр – жанром. А одно произведение (имеется в виду роман Р. Шарипова «Меч Урала», якобы ставший символом «тюркской» фэнтези), в данном случае погоды не делает. Если бы у Шарипова появились многочисленные последователи, как это произошло с Толкиным, тогда был бы смысл выделять новый жанр. А так – извините, спрос рождает предложение, и «тюркская» фэнтези, не успев родиться, рискует кануть в небытие.

А как же русская фэнтези? Действительно, на сегодняшний день можно смело утверждать: в России фэнтези есть! Однако, что это за литература? Откуда взялась? Каковы традиции?

Многие исследователи пытаются вывести всю русскую фэнтези из зарубежной. Сразу стоит оговорить всю неверность подобного предположения. Самобытность русской фэнтези в том и заключается, что она вышла из русской фантастики (научной и не очень). На ум приходят, конечно же, братья Стругацкие, а также участники малеевского, московского и питерского Семинаров молодых писателей-фантастов. Это – так называемая «четвёртая волна» отечественной фантастики (60–80 годы XX века). Уже в их творчестве намечается определённый сдвиг в сторону фэнтези, обусловленный естественной эволюцией жанра. Само собой, попутно происходит заимствование из мировой фэнтези. Но истоки – русские.

Русская фэнтези – это прежде всего психологизм, идущий от Ф. Достоевского и Л. Толстого, а также юмор и мистицизм, восходящие к творчеству Н. Гоголя.

На сегодняшний день в русской фэнтези принято разграничивать писателей «четвёртой волны» и писателей «поколения девяностых». Если «четвертая волна» (С. Логинов, В. Рыбаков, Л. и Е. Лукины, А. Лазарчук), занявшая центральное место в отечественной фантастической литературе конца 80-х годов, была вынуждена пробиваться через многочисленные бюрократические препоны, то «поколение девяностых» уже имело возможность публиковаться практически сразу.

Наиболее талантливыми писателями 90-х критикой признаны М. и С. Дяченко. Их романы «Скрут», «Ведьмин век», тетралогия «Скитальцы» – сплав динамичного сюжета и самобытных, но вместе с тем психологически точных характеристик персонажей.

Ещё один плодовитый писатель – С. Лукьяненко. Его трилогия «Прекрасное далёко», по мнению критиков, сродни не толкиновской и говардовской эпопеям, а произведениям В. Крапивина.

Стоит также отметить творчество Ю. Латыниной. В её прозе органично сочетается элемент игры и причудливая стилизация под восточную прозу (например, роман «Колдуны и Империя»).

Отдельно стоит поговорить о Генри Лайоне Олди. Это псевдоним Д. Громова и О. Ладыженского. В своём творчестве они умело используют элементы типичнейшей «heroic fantasy». Вместе с тем, есть в их творчестве и юмор, и гротеск (романы «Путь меча», «Герой должен быть один…»).

Огромный цикл произведений русской фэнтези принадлежит Н. Перумову. Перечисление его произведений заняло бы слишком много места, да это и ни к чему, так как автор в своём творчестве не выходит за рамки толкиновской, скандинавской и славянской мифологий.

Попробуем, наконец, разобраться, что же такое – фэнтези?

Каждый из видов фэнтези имеет свои традиции, историю, своих читателей. Вообще, в последнее время в фэнтези намечается тенденция к смешению стилей: героический жанр переплетается с «ужасами», юмористический жанр зачастую используется фоном для фэнтези-детектива. Существует множество журнальных изданий, специализирующихся на литературе и критике фэнтези. Интернет также располагает многочисленными сайтами, предлагающими информацию об авторах фэнтези, о художниках-иллюстраторах, о новинках жанра. Иным словом, фэнтези – явление многогранное и небезынтересное. Читать её или не читать – личное дело каждого. Ясно одно – жанр этот существует и развивается, а стало быть, имеет право на жизнь.

В ХХI веке Уфа много пишет о Мезенцеве, полюбившемся многим литературном герое, Гаргантюа и Пантагрюэле, Паганеле и Ходже Насретдине нового времени в одном лице. В творческом развитии самого Ренарта Шарипова Мезенцев играет очень важную роль: это такие запоминающиеся, пронимающие до костей, пронзительные вещи, как «Экстернет», «Рикша в иномирье», «Мезенцев разбушевался»… Не отрицая художественных достоинств этих произведений, ставших вехами Мезениады-XXI, все же рискну предположить, что такого накала страстей, такого высочайшего звука струны творчества, таких живых и полнокровных характеров не знала прежде ни одна шариповская книга.

«Жабье лето» вошло в мезениаду особняком, с особой статью и насыщенностью, с особым неповторимым колоритом. Нигде в других произведениях – пусть добротных, захватывающих, остросюжетных и глубоких – мы не встретим столь ясно очерченной авторской индивидуальности, авторского лица Шарипова, которого не спутаешь ни с кем из прежде писавших.

Небольшое по объему произведение вобрало в себя целый мир волшебного художественного слова. В «Жабьем лете» Шарипов преодолел свой «постмодернизм», выходя в неведомые дали новой жанристики, гиперболического реализма, фантасофии. Произведение, подчиненное, кажется, динамичному и острому сюжету, при внимательном прочтении оказывается остросоциальным, вместе с проблемами будущего поднимает и проблемы сегодняшнего дня.

Уже с самого начала, с мастерских описаний непогоды и урбанистического пейзажа проступает неподдельное страдание «маленького человека», «негероического героя» повести, которого влечет неумолимый рок – и Мезенцев!

Сопоставляя Санта-Клаусов и Дедов Морозов, Шарипов поднимается на мета-уровень осмысления города и его праздников, на уровень социальной притчи. Героя повести пугает недобрая новизна подступающего искусственного мира, он вспоминает детство, минувшие дни, в коих жаждет обрести и не находит опоры. Шариповский герой сражался – и безнадежно побежден серой, выматывающей пустотой обыденного быта, сожран бытовухой. Но уже сломленный и капитулированный, как умело, точно и лаконично, не в бровь а в глаз мстит он этой бытовухе острым и метким словом-афоризмом!

История, большое и малое, увязаны у Шарипова удивительно гармонично, так, что слово, буква, запятая несут бездну смыслов и ассоциаций. Простая фраза может в четырех словах подать образ эпохи:

«Потом я пошел в школу, потом умер Брежнев, а потом мой дед…» – пишет Шарипов, скрадывая за простотой стиля тугую натянутую струну, живущую в сердце почти каждого его современника. Или вот – одним мазком, как на картинах восточной школы живописи – современность интеллектуала России рубежа веков:

«Глядя в единственное яркое пятно в этом сером, свинцовом мирке – ящик корейского телевизора, я с мазохистическим наслаждением матерился…» – точно, как выстрел, как диагноз. За каждым словом – пропасть информации, за что не схватись! Вот к примеру – этот образ яркого пятна телеэкрана в свинцовом обрамлении мира… Или корейский – не японский, не германский – классом пониже телевизор мазохистически изводящего себя рефлексией потерянного и тонущего в бытии человека…

В «Жабьем лете» Шарипова сам Мезенцев преодолевает свою демоническую природу, шутовской колпак с него снят, Гаргантюа и Насретдин сменились «Deux ex machina» в лице долгожданного академика, избавителя от серости, сурового борца, изымающего душу героя из «ада кипящего свинца обыденности». Явление Мезенцева в «Жабьем лете» – одна из самых ярких фантасмагорий, в ряду которых – Босх, Брегель и Сальвадор Дали. Нигде Мезенцев не предстает в такой живости и образности, в такой желанно-пугающей истоме, как в мире унылого героя «Жабьего лета». «Крепко сбитый старик Мезенцев, академик с кержацким выговором, алкоголик и сквернослов» Шарипова – образ спасительный, как круг для утопающего.