Чтение онлайн

Автор вслед за Герценым имеет право сказать: «Мы не врачи; мы – боль!». Его перо – один из лучших диагностов этой боли перелома веков, боли технотронного, изощренно умерщвляющего человека времени. Но если сам Шарипов не врач той боли – он гением литературного предвосхищения умеет показать, нащупать, выпукло выразить умелого лекаря. Скупые строки «Жабьего лета», роняя нас в бездну отчаинья, все же находят в себе силы вместе с Мезенцевым вознести нас из тьмы и скорби к свету, радости, полнокровному человеческому бытию.

Мы уже говорили, что в образе Мезенцева причудливо переплетаются лучшие образы Рабле, Жюля Верна и народных анекдотов про Ходжу Насретдина. Но «Жабье лето» может претендовать на добавление в этот ряд софиономики Достоевского и Ницше. С Федором Михайловичем роднит повесть то рубежное, заостренно-экзистенциальное, эсхатологическое умонастроение большинства персонажей, та разверстая бездна смыслов, в которой они пребывают, одновременно «живя и символизируя». Ницше напоминает тот заряд воли и жизнелюбия, то поистине сверхчеловеческое умонастроение по ту сторону добра и зла, которое мы встречаем у Мезенцева в «Жабьем лете». Нигде допрежь не смотрелся он так отчетливо, так ярко сверхчеловеком (а не богом, полубогом, демоном, как в остальной мезениаде), этапическим героем эволюции человеческой воли и психологии.

Мезенцев шагает в вязкой, но податливой среде: она расступается перед ним и никнет, а следующим шагом – боготворит за избавление от неумолчного томления тоски. Именно так следует понимать вовлечение таксиста в аспиранты – один из кратких, но сильнейших по накалу эпизодов. Здесь есть нечто от евангельского, от мытаря, бросающего деньги на дорогу и идущего за Учителем. Но каков Учитель? Тот ли? Или новое время в качестве платы за выход из тоскливого ада серого быта, ада унылого выживания возьмет как плату поклонение иным силам?

Проблема ключа души разворачивается в «Жабьем лете» в объемную панораму. Всюду грань, острота – и в требовании Мезенцева признать самое себя безгрешным, и в той беспощадной честности автора к любимейшему персонажу.

Этот ключ души отмыкает сокровенные уголки её всяческим гуру, лжеучителям и сектантским, зомбирующим вожакам – вот социальный пласт повести. Этот ключ души отмыкает проблемы смыслов и экзистенции, соотношений простого и сложного, большого и малого, вечности и преходящего мгновения – в этом философский пласт. Душа событий – в поисках утерянного рая, Эдема, острого дефицита простой человеческой радости. И когда эта радость приходит – то ли в виде бутылки «Абсолюта-цитрона», то ли в виде нежданных приключений – сердца героев наполняет до краев благодарность судьбе и Мезенцеву. Охота за ускользающей радостью – вот литературно-новаторский, эстетический пласт. Эстетика «Жабьего лета» сложнее, новее, глубже обычной эстетики мезениады. Если в большинстве произведений о Мезенцеве мы встречаем эстетику барскую, элитарную, преодолевающую эстетику социалистического реализма, то в «Жабьем лете» идет эстетика нового века, снявшая и преодолевшая барство, эстетика «опрощения», возврата от высот человеческой цивилизации и знаний, от чопорного этикета к природе, цельности и простоте.

Вообще эта цельность, целостность, неразделимость образов – отличительная черта всех характеров «Жабьего лета». Не может возникнуть вопросов по уместности той или другой детали, даже каждая мельчайшая мелочь вписывается в портрет личностей. Почему Мезенцев дымит «сигаретами с ментолом», почему таксист Забир, подобно евангельскому мытарю, бросает все и идет к неведомому, почему пьют именно «Абсолют-цитрон» а не просто «Абсолют» – и т. д и т. п. – ни о чем не спросишь с придиркой, всему свое место и свое лыко в строку. Более того, контекст таков, что всякая мелочь и не могла бы быть иной, не могла бы, будучи измененной, встать на свое место, как в сложной головоломке.

Стихия потопа, свойственная шумерской мифологии, библейскому символизму, своду древних индейских преданий, разворачивается и у Шарипова в эпической, надсобытийной ипостаси. Стихия вод, свирепых в первозданности, и человеческий (не божий!) дух, носящийся над водами – поле для бесконечных ассоциаций и символизмов. Борьба с водой – первая ступень к преодолению себя и хаоса, становление человека из того безвольного, забитого и несчастного грызуна, каким были герои до Мезенцева.

Тема подступающей – и разгоняемой светом разума энтропии есть у многих, но литературной отточенности и естественности, детализированной в предметах века она достигает только у Шарипова.

И вот, придет пора явиться монстру… Таких монстров не знало ещё человеческое искусство! Это не просто потусторонний абсолютный враг, как бывало прежде, это некий враг-друг, стабилизатор на катамаране жизни, без коего и сам катамаран опрокинулся бы в пучины серости.

Монстр Шарипова предстает системным и долгожданным. Как бы он ни был страшен – герои повести принимают его с внутренним обожанием, потому что он, пожирая людей, пожирает и серую обыденность, ненавистную и все убивающую бытовуху. Эту идею о монстре-желанном я хотел в свое время (да не смог!) отразить в так и не написанной повести «Рай оживших трупов». Парадоксальное название, подмена привычного американизированного «Ад» на его противоположность должно было диктовать сложное композиционное построение повести. Не вышло…

Что не удалось мне – с блеском осуществил Шарипов, породив монстра «смерти вопреки», смертью же духовную смерть попирающего, диалектически противостоящего нравственному угасанию героев, вдыхаюшего в них смысл жить и силы существовать.

Символизм во всем, отполированный символизм притчи – и в эротизме определенных сцен, когда являются читателю девушки, и в цельной, стальной, экзистенциальной жестокости главаря бандитов, и в преодолении Мезенцевым своего начала «по ту сторону добра и зла» (вот когда сломлен Достоевским Ницше в повести!) и в сцене боя, и в сцене переговоров. Словно бы не частное дельце на бережку провинциального потопа решают герой с главарем банды Коробом, а судьбы человечества, его дальнейшего духовного развития, его трагического и глобального «или-или»…

Как художник слова, Шарипов штурмует в «Жабьем лете» новые величественные высоты. Это – не только достояние мезениады, её яркая и мощная часть, но и самодовлеющий успех в литературе. Душа Мезенцева и душа «Жабьего лета» – сошлись клином. Пик, эндшпиль, апекс! – вскричит наблюдатель. Побеждает все-таки жизнь – и в искусстве и в реальности…

Творчество яркого и самобытного (не скажу уфимского, чтобы не принизить местечковостью) поэта Владимира Денисова не слишком обласкано литературной критикой. Во-первых, потому что писавшие в смысле духовного развития были малы ростом и не видели лица поэта, останавливая взгляд значительно ниже, а во-вторых, по причине клинической смерти литературной критики как явления.

Второе, видимо, важнее, чем первое, и именно вторым продиктовано то, что в литературную критику пришли патологические типажи, которым оставили место сбежавшие оттуда полноценные литераторы.

В страшное время, которое выдалось нам, первый принцип бытия – “никому ничего не нужно”, и мы все вынуждены на этот принцип равняться, выбрасывая за борт то, без чего можно прожить. Поэзия полетела туда в числе первых…

Поэтический мир поэта-философа Денисова широк и громаден, но ВОВСЕ не сложен для неподготовленного читателя или слушателя. В этом его интересная особенность.

Мягкая капель одних только названий стихов завораживает слух.

В самой гуще событий духовной жизни был и остается неутомимый поэт. Именно поэтому его выступления звучат вдумчиво и ярко. Осознавая классическое наследие русской поэзии как наши пирамиды, наше ВСЕ, он не останавливается на образцах классики, а следует собственному неповторимому стилю. Его афористическая мысль западает в душу и память читателя.

Когда-то, за тысячу лет до нас, гений русского народа сочинил прекрасную песнь мужеству и подвигу богатырей, и во время встреч с поэзией Денисова я неоднократно задумывался о том, что потомки русского народа сумели сберечь не только предания седой древности, но и сотворить новые строки. Слыша точеные рифмы Владимира Владимировича, видя его одухотворенное бородатое лицо, мы осознаем, что перед нами – один из певцов нового века, в новых исторических условиях не менее значимый и памятный.