Чтение онлайн

Весело, славно Бориске. Легкий, нарядный возок будто по воздуху летел в серебре сугробов.

– Гони-и-и!

Блестели глаза, алели щеки, вились смоляные кудри из-под куньей шапки. Э-эх, как мчат сани! Знатно гонит Исайка. Еще вечор упредил тиуна22:

– Кататься хочу. Пусть Исайка мне послужит.

– Воля твоя, барин, но как бы батюшка Федор Иваныч не осерчал?

– Батюшка в Костроме. Зови Исайку!
– притопнул ногой отрок.

Поутру запрягли тройку, сходили за Исаем. Тот, большой и костистый, пришел на дворянский двор, глянул на молодых резвых коней, спросил:

– Не забоишься, барин?

Бориска горделиво плечом повел.

– Не забоюсь. Вези, Исайка. Гони!

И погнали.

Дух захватывает.

Ветер бьет в лицо, пожигает ядреным морозцем; заливисто тренькают колокольчики, вздымаются конские гривы.

Любо Бориске!

Да и молодому Исайке любо. Век бы ездил на такой тройке. Летят кони, земли не чуют. Застоялись в конюшне, вот и ошалели. Э-эх, проворы!

Дорога поузилась, вступая в частый ельник. Исайка приподнялся в седле. Кто это сустречь?.. Эхма, лесной архимандрит23 перебегает дорогу-зимницу. Да вон уж близко!

Всхрапнули кони, вздыбились. Ездок удержался, а Бориску кинуло в ельник. Мужик кубарем свалился с коня - и к отроку.

– Зашибся, барин?

– Пусти, пусти, Исайка!
– зло закричал Бориска.
– Худой ты возница.

– Ты уж не серчай, барин, - сокрушался мужик, усаживая мальца в сани.
– Кто ж такое мог ведать? Кони медведя испужались.

– Кой медведь? Не зрел медведя. Лжешь, Исайка. Вези в хоромы!

– Не лгу, барин. Вот те крест!

Губы Бориски тряслись, глаза негодовали. Что теперь дворня скажет? Вывалился! Усмеются, подлые. Срам! А всё - Исайка.

– Худой ты возница, худой!

* * *

Федор Иванович Годунов прибыл в родовую отчину пополудни. Вылез из возка смурый: намедни поругался с братом. Дмитрий отсоветовал ехать к костромскому воеводе.

– Не унижай себя. Поглумится над тобой воевода, а делу не поможет. Не вернуть мужиков.

На Масляной неделе трое крестьян бежали к Шуйскому. Изведал о том Федор Иванович доподлинно и к воеводе, было, снарядился, дабы тот сыск учинил. Но брат Дмитрий рукой махнул.

– Пустое, Федор. Воевода наш у Шуйского в дружках ходит. Не станет он мужиков сыскивать.

– Да как сие можно?! Вотчиной-то собча владеем. Нас зорят, а тебя то не заботит.

– Заботит, Федор, но с Шуйскими нам не тягаться.

– Да хоть бы пожилое24 вернули. Чай, мы им и на двор, и на лошаденку давали. То же деньги!

– И денег не вернуть, Федор.

– Верну!
– кипятился Федор Иванович.
– Царю отпишу. Царь взыщет, найдет управу.

Всю дорогу до вотчины, на чем свет костерил князей Шуйских, да и братцу выдавал изрядно:

«Тихоня, книжник! Как вотчиной управлять да за род постоять - дела нет. А как оброк с мужика тянуть - пополам. Тут уж своё возьмет, до полушки выколотит».

Был Федор Иванович низкоросл, чернокудр и кривоглаз; всегда торопок и непоседлив, кичлив и заносчив. О себе в воеводской избе похвалялся:

– Род наш не из последних. Прадед мой, Иван Годун, при великом князе служил. В роду же нашем - Сабуровы да Вельяминовы. Всей Руси ведомы. И Годуны и сродники мои в боярах сидели.

А костромские бояре хихикали:

– Энто, какие Годуны? Те, что ныне тараканьей вотчинкой кормятся? Было, да былью поросло. Годунам ныне ни чинов, ни воеводства. Тебе ль перед нами чваниться, Федька Кривой.

Федор вскакивал с лавки, лез в свару. Обидно! И за оскудение рода, и за прозвище.

Дмитрий охолаживал:

– Остынь, Федор. Чего уж теперь? Кулаками боярам не докажешь, сиди смирно.

Но Федор мало внимал словам брата: стоило ему появиться в Воеводской избе - и новая заваруха. Дерзил, гремел посохом.

А бояре хихикали…

Влетел в покои злой и негодующий, тотчас позвал тиуна.

– Всё ли по-доброму, Егорий? Мужики не воруют?

– Покуда Бог милостив, батюшка. Беглых нет, поутру все были.

– С издельем25 ли?

– С издельем, батюшка. Одни - коробья да лапти плетут, други - навоз возят. Тут пока урядливо, да вот в хоромах не всё ладно.

– Холопи задурили?
– повысил голос Федор Иванович.

– Холопи смирны, батюшка… С чадом твои беда приключилась.

– Беда?!
– всполошился Годунов. В сыне своем души не чаял: единственный наследник и продолжатель рода.

Оттолкнул тиуна, кинулся в горницу Бориски; тот лежал на лавке, а подле суетилась старая мамка с примочками. Лицо Бориски в кровоподтеках, губы распухли, в темных глазах слезы.

У Федора Ивановича отлегло от сердца: жив наследник!

– Кто ж тебя, чадо?

– Мужик Исайка, - всхлипнул Бориска.
– На санях меня вез, да худо тройкой правил.

– Лиходей мужик, едва не загубил дитятко, - запричитала мамка.
– На дерева, чу, выкинул, нечестивец! Кабы на свята Богородица, смертушку бы принял родимый.

– Егорий!
– загромыхал Федор Иванович.
– Бери холопей и волоки Исайку.